Читаем без скачивания Святитель Григорий Богослов - Коллектив авторов

Но особенно заслуживает Григорий внимания как христианский проповедник-оратор. В проповедях он является не только богомудрым церковным учителем, но и великим художником слова, поборником и представителем в проповеди ораторского искусства. Так почитал себя сам Григорий, таким он был в действительности. «Сей дар [дар слова] приношу я Богу моему, это одно, что осталось у меня, чем богат я, только словом владею я, как служитель Слова; никогда не хотел бы я пренебрегать этим богатством: я уважаю его, дорожу им, утешаюсь им более, чем другие утешаются всеми сокровищами мира. Оно — спутник всей моей жизни, добрый советник и собеседник, вождь на пути к небу и усердный сподвижник»[776]. «Да разделят со мной мое негодование, — говорит Григорий в Слове на Юлиана по поводу запрещения христианам посещать языческие риторические школы, — все любители словесности, занимающиеся ею как своим делом… к числу которых и я не откажусь принадлежать. Все прочее оставил я другим… Одно только удерживаю за собой — искусство слова, и не порицаю себя за труды на суше и море, которые доставили мне сие богатство. О, если бы я и всякий мой друг могли владеть силой слова! Вот первое, что возлюбил я и люблю после первейшего, то есть Божественного… Если всякого, как говорит Пиндар, гнетет своя ноша, то и я не могу не говорить о любимом предмете и не знаю, может ли что быть справедливее, как словом воздать благодарность за искусство слова словесным наукам!»[777] Эта его особенность — ораторский характер его проповеди — с одной стороны, является в нем как врожденный дар, с другой — как плод его школьного образования. С самых ранних лет он смотрел на искусство слова как на одно из сильнейших средств для защиты и распространения истины. Весь ход его школьного образования, как мы видели, был направлен на то, чтобы образовать из него оратора. В школах Кесарии Каппадокийской, как и Кесарии Палестинской, на красноречие смотрели как на главный предмет обучения; в Афинах высшим отличием считалось блистать в ряду риторов. Учителя и ученики никого так не уважали, как красноречивых; школьное юношество осыпало шаловливыми насмешками тех, кто не обладал талантом к ораторству; предметом школьных состязаний было не что иное, как красноречие, и никто, кроме одерживавших победы в этих состязаниях, не пользовался ни честью, ни завистью. Таков был характер этого времени в направлении образования, и Григорий действительно превзошел в этом отношении своих товарищей, если его принудили, хотя и на некоторое время, взять там на себя даже обучение ораторству. Позднейшее иноческое уединение не только не парализовало дальнейшее его развитие в этом направлении, но еще и содействовало ему, обогатив Григория богословской эрудицией, чрез что его красноречивое слово делалось и содержательным. Знакомство с экзегетическими работами Оригена и других развило в нем способность толкования слова Божия; вообще же уединение развило в нем религиозное чувство и силу религиозного убеждения, сказавшуюся искренностью, теплотой, глубокой задушевностью и назидательностью, какие находим в его проповедях. Когда обстоятельства вызвали Григория на деятельный проповеднический труд, ему присущи были та высшая компетентность в догматическом учении, какой только можно было желать для победы над заблуждениями ереси, достойное всякого уважения сознание своей силы, своего умственного превосходства, самостоятельность и сила духа. А то, чего ему сначала недоставало, именно — знания человеческого сердца и жизни, в чем так много превосходил его Василий, ему далось мало-помалу потом, рядом тяжелых опытов и горьких разочарований, охладивших первоначальный непомерный идеализм в отношении людей. В его проповедях чаще всего слышатся горечь и разочарование в людях, но они нескудны и замечаниями, метко характеризующими нравственную сторону современной ему жизни. Справедливое сознание своего достоинства и превосходства пред другими особенно слышится в его прощальной речи к Константинопольскому [Второму Вселенскому] Собору, которая вместе с тем служит и свидетельством характера и достоинств его проповедей.

Как проповедник Григорий пользовался высоким уважением еще в свое время. При его жизни проповеди его переводились на латинский язык Руфином, отзыв которого о Григории мы привели выше. Блж. Иероним, будучи уже пятидесяти лет, из своего сирийского уединения прибыл в Константинополь с нарочитой целью слушать его проповеди и называл потом Григория мужем красноречивейшим, своим учителем, у которого научился толкованию Священного Писания: «Gregorius, vir eloquentissimus, praeceptor metis, quo scripturas explanante didici»[778]. Известный своей ученостью и красноречием Евагрий был учеником Григория. Все древние и новые писатели, говоря о Григории, превозносят его похвалами. Эразм Роттердамский первый к похвалам за возвышенность и тонкость мыслей и живость речи присоединяет указания на некоторые слабые стороны его проповедей — темноту языка, некоторую аффектацию внешней ученостью, вообще на некоторый школьный ригоризм слов Григория[779] Начиная с V века ученые писали комментарии на его проповеди, и, по замечанию преосвященного Филарета, ни на чьи сочинения не писано так много толкований, как на сочинения Григория[780]. Кроме Руфинова перевода сочинений Григория на латинский, известны древние переводы его Слов на сирийский, арабский, армянский. Позднейшая оценка Григория как проповедника сводится к следующим замечаниям. Неблагоприятные, тревожные обстоятельства личной и общецерковной жизни, в которых Григорий действовал как проповедник, не дали ему возможности употребить ни свой великий ораторский талант, ни свое превосходное образование так, как можно было бы ожидать. Хотя все проповеди Григория представляются самым тщательным образом обработанными, тем не менее в них нередко слышатся, с одной стороны, мотивы неудовлетворенности проповедника, вместе с некоторой болезненной раздражительностью, вызываемые обстоятельствами его личной жизни и течением современных церковных дел, с другой — присутствуют некоторые черты искусственной деланности речи, риторичности, в тех случаях, когда, парализованный чем-либо, его ораторский талант бездействовал при составлении проповеди, а работала лишь одна холодная мысль. По складу своих духовных сил Григорий имеет много родственного с Василием Великим, Григорием Нисским и особенно с Ефремом Сирином. Подобно последнему, он был не только оратор, но и поэт, что доказывается множеством его стихотворений; отсюда — присутствие в его проповеди истинно профетической восторженности и патетиз-ма. Затем, хотя Григорий как психолог — живописатель душевных состояний и настроений — не мог равняться с Василием, тем не менее и у него много знания жизни и человеческого сердца. Платоновски-философская концепция предметов теоретического христианского учения, возвышенность, смелость и энергия его богословствующей мысли сближают его с Григорием Нисским. При совокупности всех этих качеств он как оратор стоит, может быть, выше, чем который-либо из трех его знаменитых современников; но большей частью эти качества проявляются в его проповедях необъединенными до полной цельности, неуравновешенными целесообразно; поэтому он иногда как оратор является больше поэтом, а как поэт (в своих стихотворениях) — оратором; как богослов-философ является иногда диалектиком, а когда хочет явить себя знатоком жизни и людей, оказывается ипохондрически настроенным. Поэтому полное ораторское совершенство можно признать, говорят, лишь за отдельными, немалочисленными впрочем, эпизодами его проповедей. В этих эпизодах, которые мы отметим ниже, его речь полна истинно ораторской силы и жизненности; мысли следуют одна за другой в быстрых и разнообразных остроумных комбинациях, в речи обильной и плодовитой; сравнения всегда чрезвычайно удачны и метки, чувства проповедника дышат истинной и глубокой искренностью, живостью, неподдельной прелестью. В дополнение к этому нужно указать следующие особенности его лучших проповедей: отсутствие амплификации[781], которых, по-видимому, так трудно было избежать, излагая отвлеченные предметы, по самому своему свойству, видимо, требующие перифразы и повторения, чтобы быть вполне понятными массе; компактную сжатость выражения; умение немногими словами сказать многое, вообще язык классический — образцовый, язык художника слова, который справедливо сравнивали с языком Полемона, звучным, как олимпийская свирель; автобиографические лирические излияния, которые приятно разнообразят речь и дают слушателю отдыхать от рассуждений оратора. Принимая во внимание все эти свойства проповедей Григория, мы легко поймем то чарующее сильное действие, какое они производили в свое время на слушателей, и ту настойчивость, с какой от него постоянно требовали проповедания, о чем много раз говорил сам Григорий, называвший себя «уста несловоохотные»[782]. В проповедях, посвященных теоретическому богословию, в подобных местах видны большой диалектический навык и неоспоримое искусство самые трудные предметы излагать общепонятно и популярно. Слабую сторону его проповедей вообще составляют не в меру длинные периоды, нагроможденные не всегда остроумными, хотя нередко блестящими антитезами, сравнениями, примерами; изысканные прикрасы и чисто декламаторские риторические приемы речи, неправильные аллегории, резкие сарказмы, в которых проповедник изливает свое оскорбленное чувство по поводу тех или других неблагоприятных обстоятельств; изысканная элегантность и, так сказать, щеголеватость фразы, тот внешний искусственный блеск (который впоследствии развился в проповеди в выдающийся недостаток), которого сам Григорий теоретически не одобрял, но невольно поддался особенным свойствам своей ораторской натуры и влиянию риторических школ, в которых получил образование. Но, как видно из сказанного, самые эти недостатки, на которые указывают критики, были скорее излишком достоинства, нежели настоящими недостатками.