Хронологический обзор его проповедей. — Первенцы его красноречия и проповеди, сказанные в бытность пресвитером
Всех проповедей Григория известно в настоящее время до пятидесяти пяти, не считая здесь его догматических посланий к Евагрию, Нектарию Константинопольскому и Кледонию, относимых в старых изданиях творений Григория к проповедям. Но, конечно, нельзя и думать, чтобы на пространстве двадцати с лишком лет (361–383 годы) этими одними Словами и ограничивалась вся проповедническая деятельность великого учителя, любившего искусство слова и особенно одаренного этим искусством. Несомненно подлинными проповедями Григория всеми признаются издавна сорок пять, впервые в полном составе изданные Биллием (1609 год). Почти для всех известно время их произнесения, поэтому мы сделаем здесь их обозрение в хронологическом порядке, по которому они делятся на четыре группы: Слова, произнесенные в бытность его пресвитером; сказанные в бытность Григория епископом, до прибытия в Константинополь; проповеди константинопольские; три Слова, сказанные после удаления из столицы.
К первым принадлежат первенцы его красноречия — три проповеди, имеющие непосредственное отношение к посвящению его в пресвитеры Назианзской церкви. Избранный в этот сан против желания, Григорий удалился было в уединение Василия в Понт, но немного спустя, на Пасху, возвратился и произнес первую свою проповедь — «Слово на Пасху и о своем замедлении». «Воскресения день — благоприятное начало» — начало пастырского служения Григория и начало его проповеднической деятельности. «Уступим все Воскресению, простим друг друга: и я, подвергшийся доброму принуждению, и вы, употребившие доброе принуждение, хотя и сетуете на меня за замедление. Может быть, пред Богом оно лучше и драгоценнее, чем иная поспешность. Хорошо и уклоняться несколько от призвания Божия, как в древности поступили Моисей и Иеремия, хорошо и поспешать на глас Зовущего, как Аарон и Исайя, только бы то и другое было по благочестию, одно — по сознанию немощи своей, другое — по надежде на силу Зовущего»[783]. В дальнейшем содержании этого Слова, сказанного, по-видимому, без приготовления[784], хорошо изображение того дара, который христиане должны принести Воскресшему: он состоит в том, чтобы принести Ему самих себя, воздать Образу сотворенное по Образу, познать свое достоинство и тем почтить Первообраз. «Уподобимся Христу, ибо и Христос уподобился нам; соделаемся богами ради Него, ибо и Он стал человеком для нас. Он восприял худшее, чтобы дать лучшее; обнищал, чтобы нам обогатиться Его нищетой; принял зрак раба, чтобы нам восприять свободу; снизшел, чтобы нам вознестись; претерпел бесславие, чтобы нас прославить…»[785] Из двух последующих Слов в одном (Слово 3) проповедник оправдывает свое удаление в Понт и свое возвращение и излагает то учение о священстве (пресвитерстве и епископстве), которое сделалось классическим в догматике, составляет один из первоисточников науки пастырского богословия и прототип однородных по предмету произведений Златоуста и Григория Двоеслова. В другом («Слово 2, к призвавшим вначале, но не встретившим»), он укоряет паству назианзскую, так бурно его избравшую, за недостаток внимания к себе, объясняя это обычным психологическим законом, по которому предмет, к которому человек стремится, дорог для него лишь дотоле, пока не достигнут, и, как скоро достигается, легко теряет свою цену. Ученые спорят[786] относительно того, в каком порядке эти три Слова произнесены — которое раньше, которое позже. Во всяком случае, все три Слова произнесены в 362 году, причем классическое Слово 3 о том, что такое священство и каков должен быть епископ, после произнесения было подвергнуто, очевидно, автором новой литературной переработке ввиду важности его содержания, почему в сравнении с остальными двумя представляет большую степень достоинства[787] не только по обилию и важности мыслей, но и по их классически художественному выражению.
За этими первенцами его красноречия следуют два Слова на Юлиана, сказанные в год смерти последнего (363 год). Хотя автор в начале первого Слова и замечает, что он будет говорить «не по подражанию мерзким речам и суесловию»[788], то есть не по правилам языческого ораторства, что «вся сила и ученость века сего во тьме ходит и далека от света истины», тем не менее справедливость требует сказать, что в этих Словах более, чем в других, более, чем вообще во всех творениях Григория, отражается влияние на него ораторства классического. Здесь Григорий panegyrico modo, modo judiciali, turn deliberativo dicendi genere, procedit[789], как замечено еще древними, то есть это не что иное, как настоящие обвинительные (στηλιτευτιχοί) судебные речи, составляющие, как иронически выражается сам Григорий, памятник Юлиану «выше и славнее столпов Иракловых»[790], воздвигнутый великим защитником Церкви Христовой в противовес, как это видно из самых Слов, панегирикам Юлиану, составленным около того же времени Ливанием, Евнапием, Каллистом, Зосимой и другими языческими ораторами. Несправедливо ставить в вину Григорию, как делали иногда, страстность и запальчивость этих обвинительных речей. Григорий здесь не обнаруживает христианской кротости, но его резкие отзывы и порицания становятся совершенно понятны, если принять в соображение, что в это время весь христианский мир был полон ужаса, возбужденного преследованиями Юлиана: естественно было в речах христианского оратора сказаться общему чувству негодования. Во время борьбы не на жизнь, а на смерть между христианством и язычеством, какая предпринята была Юлианом, невозможно было ожидать хладнокровной оценки язычества со стороны христианских учителей.
Первое Слово обозревает факт за фактом всю жизнь Юлиана, в особенности его мероприятия против христианства; второе излагает обстоятельства его смерти и общую оценку его личности и деяний. Несмотря на такой характер этих Слов и на то, что они не были произнесены (что видно уже из самого их объема), оба Слова являют собой памятники ораторства церковного, так как возвышенная христианская нравственная тенденция пронизывает их от начала до конца и объяснение событий из жизни Юлиана постоянно обставляется частными мыслями, относящимися к области христианского нравоучения.
Почти одновременно с этими Словами произнесено Григорием первое Слово о мире — по поводу воссоединения с епископом Назианзским, отцом св. Григория, монахов, отделившихся было от него по причине подписания старцем полуарианского символа веры. Горячее желание этого воссоединения Григорий высказывал еще в Слове на Юлиана[791]; теперь, когда это желание его исполнилось, проповедник приветствует его как благо Церкви. После вступления, в котором проповедник хвалит назианзское монашество и говорит о значении учительного слова в христианстве вообще и в частности для него самого лично, он произносит «благодарение» Богу за состоявшееся воссоединение отделявшихся и предлагает «увещание» к всегдашнему миру в Церкви. Говоря об отделившихся от единства Церкви в Назианзе, избравших для себя пастырей независимо от местного епископа, и о том, что при воссоединении эти пастыри были приняты с любовью, как поставленные ради благочестия и в пособие страждущему Православию, ибо хотя они и возмутились за отеческое наследие, но возмутились братски, а не злонамеренно, проповедник замечает: «Вражду их мы не похвалили, но ревность одобрили, ибо несогласие за благочестие гораздо лучше согласия по какой-либо страсти. Таким образом самую потерю обратили мы себе в приобретение, покрыв любовью умышленное ими против нас и в том одном изменив порядок, что не благодать последовала за избранием, но избрание за благодатью…»[792]. Учение о мире изложено в кратких чертах, но сильно и полно. Необходимость его доказывается, во-первых, обязательностью для людей подражать Богу и «существам божественным». Затем — с прекращением мира и мiр перестает быть мiром. Миром поддерживаются, а от несогласия приходят в расстройство города, царства, войска, дома, супружества, дружеские союзы. Но не всяким миром надобно дорожить. Есть прекрасное разногласие и самое пагубное единомыслие; должно любить добрый мир, имеющий добрую цель и соединяющий с Богом. Не хорошо быть и слишком вялым, и слишком горячим, по мягкости нрава со всеми соглашаться и из упорства со всеми разногласить. Когда идет дело о явном нечестии, тогда должно лучше идти на меч и огонь, не смотреть на требование времени и властителей и вообще на все, нежели приобщаться лукавой закваски и прилагаться к зараженным. Всего хуже бояться чего-либо более, чем Бога, и по сей боязни служителю истины стать предателем учения веры и истины. Но когда огорчаемся по подозрению и боимся, не исследовавши дела, тогда терпение предпочтительнее поспешности и снисходительность лучше настойчивости. Лучше и полезнее, не отлагаясь от общего тела, как членам оного, исправлять друг друга и самим исправляться, нежели, прежде времени осудив на отлучение и тем разрушив доверенность, потом повелительно требовать исправления, как свойственно властелинам, а не братиям.
