Читаем без скачивания Завоевание Константинополя - Жоффруа Виллардуэн

Отступничество одних, «измена» других, уход из войска третьих — фактор, оказавшийся, с точки зрения Виллардуэна или, во всяком случае, в его версии, тем более ощутимым для «пилигримов», что отказавшиеся плыть с венецианцами ничем не возместили пагубности своего своеволия, действуя в тех краях, куда отправились вопреки общим обязательствам, — они либо совершили мало каких-либо доблестных деяний, либо и вовсе стали жертвою неудач (§ 50). Поэтому-то все в главном войске корили их за такое поведение (там же).

Между тем «отступничество» не прекращалось и позже: перед «пилигримами», собравшимися в Венеции, явно вырисовывалась перспектива распада их армии и провала всего дела, не успевшего даже начаться (ведь они «не смогли бы выполнить свои обязательства и уплатить венецианцам деньги, которые были им должны» — § 51).

Жоффруа де Виллардуэн тонко, но последовательно нагнетает «чувство страха» на читателей (слушателей), рассказывая о складывавшейся ситуации. Опасность для войска, подчеркивает он, была настолько велика, что подстерегала даже одного из его предводителей — графа Луи Блуаского, тоже собиравшегося миновать Венецию: самому Виллардуэну едва удалось уговорить графа, в ставку которого (близ Павии в Ломбардии) маршал Шампанский выехал вместе с графом Гюгом де Сен-Полем (§ 53), «проникнуться жалостью к Заморской земле» (§ 52); но оба посланца не смогли добиться такого же успеха по отношению к другим «раскольникам» — «очень многие добрые люди» все же отправились из Пьяченцы другими дорогами в Апулию (§ 54).

Важность всех «измен» такого рода выразительно и по-своему умело оттенена в § 54. Она начинается с формулы восхваления указанных «многих добрых людей»; далее приводится перечень некоторых могущественных сеньоров из их числа: кое-кто тут характеризуется с присовокуплением льстивых эпитетов («Вилэн де Нюлли, один из доблестнейших рыцарей на свете»), кое-кто — критически (Жиль де Трасиньи, присвоивший 500 ливров, выданных ему сюзереном (Бодуэном Фландрским), чтобы обеспечить участие в походе). Существеннее же всего другое: главный довод в системе осуждения хронистом «изменников», действия которых вызвали непредвиденный поворот войска на Задар, состоит в том, что линия сеньоров-отступников повлияла на поведение массы простых рыцарей и оруженосцев, «чьи имена здесь не записаны», — все они двинулись за своими предводителями, а это «нанесло весьма большой ущерб тем, кто отправился в Венецию, и было причиной большого для них несчастья» (§ 54). Во многих других местах хроники Виллардуэн не устает корить «отступников», из-за которых не удалось «возвысить христианство и унизить землю турок» (§ 57).

Выстраивая свою схему роковых случайностей, стараясь отыскать «виновников» того, что «пилигримы» по необходимости уступили домогательствам дожа и подняли меч против христианского Задара, хронист, впрочем, не ограничивается попреками в адрес одних только «отступников», миновавших Венецию. По представлениям Виллардуэна, внушаемым им аудитории, и в самом войске «пилигримов» действовала влиятельная партия злокозненных лиц, которая постоянно добивалась его раскола (§ 60—61). Эти бароны и простые рыцари не только отказались произвести дополнительную выплату венецианцам, когда обнаружилось, что собранные суммы не покрывают задолженности, но и активно мешали великодушному меньшинству, готовому «отдать все свое достояние», чтобы покрыть общий долг, лишь бы поход состоялся. «Раскольники» в отличие от них не пожелали платить ничего сверх уже уплаченного: они «приберегли свое добро» (§ 61), ибо, по Виллардуэну, больше всего якобы жаждали, чтобы войско распалось и рассеялось (§ 61).

Эта партия «злонамеренных» всплывает в повествовании всякий раз в решающие моменты событий, дабы сеять несогласия и вносить раздоры в войско. Сперва она противится предложениям дожа о походе на Задар (§ 63), затем она же побуждает жителей Задара оказать вооруженное сопротивление «пилигримам» (§ 81) и тем самым неизбежно ведет дело к жестокой войне против него. Эти люди, считает Виллардуэн, в ответе за все: они отказались платить, хотя могли бы помочь рассчитаться с Венецией; своим поведением они, собственно, и повернули поход в направлении к Задару; а, поощряя задарцев к отпору, «отступники» придали войне весьма суровый характер, между тем как все можно было, внушает хронист слушателям, уладить без такого напряжения сил (§ 85).

Продолжая нанизывать факты на канву «схемы случайностей», хронист одновременно — и это тоже важная сторона его концепции, неотделимая от названной «схемы», — вполне откровенно оправдывает самый захват Задара. Воспроизводя события осени 1202 г., он выступает прямым панегиристом разгрома христианского города. Виллардуэн отнюдь не склонен изображать его завоевание какой-то несправедливостью. Совсем напротив: ведь если бы оно было несправедливым, то Бог вмешался бы на стороне Задара и город оказалось бы невозможным взять (§ 77). Когда после его захвата между «пилигримами» и венецианцами вспыхнула ожесточенная распря (§ 88—89), Бог вторично вмешался — и снова на стороне завоевателей: он «не захотел», чтобы войско было загублено, не допустил его распада, сохранил его в единении. Мысль, многократно повторяемая хронистом, ясна: «если бы Бог не возлюбил это войско, оно не могло бы оставаться в целости, когда столько людей стремились причинить ему зло» (§ 104). Не случайно и папа дал отпущение «пилигримам», признав обоснованным завоевание Задара. Виллардуэн дважды повторяет доводы в пользу того, что необходимо было во что бы то ни стало сохранить целостность войска: он вкладывает эти доводы в уста послов, направленных к «апостолику» (§ 106), и в собственные уста Иннокентия III (§ 107). Аргументы хрониста во всех случаях согласуются с провиденциалистскими установками.

В конечном счете хронист подводит читателя к логичному заключению: отклонение «пилигримов» от цели (на Задар) и захват христианского города явились лишь вынужденным, крайним средством, которое понадобилось пустить в ход для того, чтобы удержать войско как единое целое ввиду последующего успеха крестоносного предприятия; причем обратиться к этому крайнему средству «пилигримов» заставили всякого рода неожиданные случайности, прежде всего (кто мог на это рассчитывать заранее?) «измены» многих крестоносцев.

Схема Виллардуэна — в этой ее части — представляла собой своего рода вариант папской концепции «уклонения с пути»: Иннокентий III расценивал задарскую авантюру как некое «малое зло», которое крестоносцам необходимо было совершить, искупив его в дальнейшем «великим благим делом» — отвоеванием Святой земли.

Даже если ограничиться одним только изложенным выше фрагментом общей схемы Жоффруа де Виллардуэна и сопоставить его сведения, призванные убедить аудиторию в том, что захват Задара был звеном в цепи случайностей, с реальными фактами, станет ясным, что версия хрониста не «работает» на истину, а противоречит ей. Допустим, что «отступников» действительно оказалось слишком много и что это повлияло на положение собравшихся в Венеции, т. е. сделало их бессильными перед требованием дожа завоевать Задар. Чем в таком случае объяснить массовый характер «отступничества»? Почему столь многие сеньоры и рыцари не пожелали воспользоваться услугами Венеции, гарантированными договором 1201 г.? Объяснение, предлагаемое Виллардуэном, явно несостоятельно: «отступники» не являлись боязливыми людьми. Трусливость им не была свойственна. Тут могли скорее действовать совсем иные причины, о которых, однако, Виллардуэн хранит молчание. Так, некоторые французские сеньоры, вероятно, вообще не чувствовали себя связанными договором с Венецией — ведь они не были представлены во время переговоров с нею в апреле 1201 г.![94] На других весьма охлаждающим образом, должно быть, подействовало пребывание в лагере на острове св. Николая, тот прием, который венецианцы оказали «пилигримам». Примечательно, что, упомянув о том, как они расположились на этом острове (§ 47), Виллардуэн не забывает чуть позднее заметить, что венецианцы якобы предоставили им здесь изобильный рынок, где «хватало всего, что необходимо было для коней, и для людей» (§ 56). Между тем, согласно свидетельствам других очевидцев, дело обстояло совсем иначе: достаточно надежные, хотя и безвестные хронисты (Аноним Суассонский, Аноним Гальберштадтский, автор хроники «Константинопольское опустошение») в один голос сообщают, что венецианцы намеренно не допустили размещения «пилигримов» в городе, а просто выгнали их оттуда, причем на острове св. Николая куда их доставили, они испытывали нужду в съестном, там стояла большая дороговизна; «пилигримов» прямо-таки заперли на острове — никому не дозволялось перевозить их в город. В результате в лагере «поднялся великий ропот», и многие либо постарались вернуться на родину, либо подались в Апулию или в другие гавани. На острове осталась меньшая часть крестоносцев. Среди них пошли болезни, и смертность была столь велика, «что живые едва успевали хоронить мертвых». Правдивость этих свидетельств косвенно подтверждается и известиями Робера де Клари, согласно которым крестоносцы хотя и расположились на острове по своей воле, поскольку в самой Венеции им недостало места, но когда выяснилось, что они не в состоянии расквитаться со своими кредиторами, дож пригрозил запереть их на острове (гл. XII).