Их приезд замечают, всюду слышен шепот.
– Джай йен йен, – напоминает Канья, прежде чем выйти из рикши.
Джайди под конвоем отводят в храм.
Золотые статуи Будды и Пхра Себа безмятежно взирают на собравшихся. На стенных панелях – сцены падения Старого Таиланда: фаранги выпускают чуму, тенета пищевой западни охватывают землю, животные и растения гибнут, его королевское величество Рама XII созывает жалкие остатки войск, которые с флангов прикрывает Хануман[67] и его воины-обезьяны; Крут, Киримукха[68] и армия полулюдей-полудемонов отражают наступление океана и волну эпидемий. Разглядывая картины, Джайди вспоминает, какую гордость испытывал в день своего посвящения.
Снимать в министерстве нельзя, поэтому кругом с карандашами на изготовку столпились газетные писаки. Джайди снимает обувь и входит внутрь, за ним – двое прислужников; эти шакалы только не визжат от восторга в предвкушении суда над своим злейшим врагом. Сомдет Чаопрайя садится на колени возле Аккарата.
Джайди глядит на защитника королевы и думает: как прежнего короля, божественного по своей природе человека, смогли обмануть и назначить на эту должность Сомдета Чаопрайю, ведь он почти сплошное зло? От мысли о том, что рядом с Дитя-королевой находится записной злодей, у Джайди мурашки бегут по коже и…
Тут у него екает сердце: возле Аккарата сидит тот самый незнакомец с якорных площадок – надменный острый взгляд, вытянутое крысиное лицо.
– Холодное сердце, – напоминает Канья и ведет его дальше. – Ради Чайи.
Джайди берет себя в руки и, склонив голову поближе к помощнице, говорит:
– Это он ее похитил. Тот, с аэродрома. Вон, рядом с Аккаратом!
Канья быстро пробегает глазами по лицам.
– Даже если так, мы все равно должны сделать то, за чем пришли. Вариантов нет.
– Ты правда так считаешь?
Она покорно кивает:
– К сожалению. Хотела бы я…
– Не беспокойся. – Джайди незаметно показывает на Аккарата и незнакомца с якорных площадок. – Главное – помни: эти двое ради власти пойдут на что угодно. Усвоила?
– Да.
– Клянешься Пхра Себом?
Канья, немного возмутившись, отвечает кивком:
– Да. Прямо сейчас не могу, но считайте, что уже трижды поклонилась. – Она отходит. В ее глазах будто стоят слезы.
В толпе шикают: Сомдет Чаопрайя выступает вперед – наблюдать за вынесением приговора. Четверо монахов начинают петь. По более радостному поводу – в честь свадьбы или закладки первого камня какого-нибудь здания – их было бы семь или девять, но эти обслуживают акт унижения.
Затем к собравшимся выходят министр Аккарат и генерал Прача. В дыму звучит монотонное пение на пали[69], которое напоминает, что все в мире преходяще, что даже Пхра Себ, переполненный состраданием к гибнущей природе и отчаянием, понял эту неизбежную быстротечность жизни.
Монахи смолкают. Сомдет Чаопрайя подзывает Аккарата и Прачу предстать перед ним и склониться в глубоком кхрабе. С каменным лицом он смотрит, как двое заклятых врагов выказывают почтение королевской власти – единственному, что у них есть общего.
Высокий, упитанный Сомдет Чаопрайя нависает над ними как башня и смотрит сурово. О его привычках и пороках постоянно ходят слухи, но именно его назначили защитником ее величества вплоть до коронации. Он вовсе не член королевской семьи, да и быть им не может, но Джайди не по себе от того, что Дитя-королева живет под влиянием этого человека. Если бы ее жизнь не так зависела от него, можно было бы…
Подходят Аккарат с Прачой. Джайди гонит почти богохульную мысль и делает кхраб перед министром. Газетчики начинают неистово чиркать карандашами по бумаге. Аккарат довольно улыбается, а Джайди еле сдерживает кулаки.
«Ничего, придет и мое время», – думает он и осторожно встает с колен.
– Неплохо, капитан. Я почти поверил в твое раскаяние, – говорит ему министр, наклонившись поближе.
Джайди с каменным лицом смотрит на зрителей и писак, у него сжимается сердце: дети, их привели посмотреть на унижение отца.
– Я превысил свои полномочия, – говорит он генералу Праче, который холодно смотрит на него с края помоста. – Я опорочил имя своего начальника и само министерство природы, хотя всю жизнь оно было мне родным домом. Мне стыдно за то, что я использовал данную им власть в своих корыстных целях, что вводил в заблуждение коллег и руководителей, что попрал мораль. – Ниват и Сурат, которых держит за руки бабушка, мать Чайи, не сводят с него глаз. – Я умоляю простить меня и дать мне возможность исправиться.
Генерал Прача идет к нему решительным шагом. Джайди снова в знак покорности падает на колени, но тот проходит мимо, едва не задев ногой его голову, и громко объявляет:
– Независимым следственно-судебным комитетом установлено: капитан Джайди виновен во взяточничестве, коррупции и злоупотреблении властью. – Тут генерал бросает на Джайди быстрый взгляд. – Принято решение о том, что капитан более не может нести службу в рядах министерства. В искупление содеянного он будет на девять лет отправлен в монастырь и лишен имущества. Министерство возьмет его детей на попечительство, но лишит их отцовской фамилии. – И, глядя на Джайди, прибавляет: – Если Будда смилостивится, со временем ты поймешь, что всему виной твои собственные гордыня и алчность. А не поймешь в этой жизни – надеюсь, получишь шанс стать лучше в следующей. – С этими словами Прача отходит в сторону, оставляя Джайди лежать ниц.
– Мы принимаем извинения министерства природы за ошибки генерала и надеемся в дальнейшем улучшить наши отношения. Особенно теперь, когда эту змею лишили яда, – говорит Аккарат.
Сомдет Чаопрайя знаком велит главам двух самых могущественных министерств засвидетельствовать друг другу почтение. По толпе пролетает вздох, и люди спешат на улицу рассказать всем об увиденном.
Джайди по-прежнему стоит на коленях, и только когда Сомдет Чаопрайя уходит, его поднимают двое монахов – серьезные лица, бритые головы, потрепанные и выцветшие шафрановые одежды. Они указывают, куда идти. Теперь он один из них – на целых девять лет лишь за то, что поступил как надо.
Подходит Аккарат.
– Итак, кун Джайди, похоже, ты наконец осознал пределы, за которые не стоило заходить. Не слушал, когда тебя предупреждали, а жаль – все могло бы обойтись.
Джайди через силу делает ваи и цедит сквозь зубы:
– Вы получили что хотели. Теперь отпустите Чайю.
– Какая жалость: даже не знаю, о чем ты.
Джайди пытается понять по глазам, лжет он или нет, но ответа не находит.
«Так кто же мой враг? Ты или нет? Ее уже убили или пока держат как безымянного арестанта где-нибудь в тюрьме у твоих приятелей? Живая она? Мертвая?»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
