— Ребекка, — неуверенно произнесла она, — ты женат?
— Нет, — сказал он. Она снова вздохнула.
— Почему? — поинтересовалась она. — Должно быть, в твоей деревне полно глупых женщин, раз они позволили тебе оставаться холостым. Почему ты не женился?
— Я ждал тебя, — ответил он, понимая в эту секунду, что в его словах большая доля правды.
— Вот как. — Она провела пальцем по его губам. — Но не хочешь доверить мне даже свое имя. Ты снова наденешь маску, когда мы продолжим путь?
— Да, — ответил он. — И мы действительно должны продолжить путь, Марджед. Нам не следовало останавливаться. К этому времени наши недруги, возможно, уже забили тревогу.
— Неужели нужно возвращаться домой? — спросила она. — Мне бы хотелось остаться здесь с тобой навсегда. Как я глупа.
Он перекатился на бок, чтобы поправить одежду и найти ощупью в темноте маску и парик.
— И думаю только о себе, — продолжила Марджед. Он понял, что она натягивает бриджи. — Я совсем рядом с домом, а тебе предстоит еще долгий путь. Нет, я не пытаюсь расставить тебе ловушку или поймать на слове. Просто я знаю, что тебе долго ехать. Если бы ты жил где-то поблизости, я бы узнала тебя. А так я тебя не знаю. — Она неожиданно хмыкнула. — Разве что в библейском смысле этого слова. И мне почему-то не стыдно. А тебе?
— Мне тоже, — сказал он. Он наклонился, чтобы забрать одеяло, и потянулся к ее руке. Он не был уверен, что его ответ правдив. — Пошли.
На окраине рощи все было спокойно, никакого движения. Ночь стала еще темнее. Герейнта это и радовало, и печалило. Радовало потому, что теперь его совсем нельзя было разглядеть, а печалило потому, что он сам не мог ничего видеть. Он вскочил в седло и протянул руку Марджед, чтобы помочь ей взобраться на лошадь. Оказавшись наверху, она тут же уютно устроилась, прижавшись к нему и обхватив его за талию. Он не спеша поехал к мосту через реку.
— Ты должен быть осторожен, — сказала она. — Знаешь, что за твою поимку предлагают пятьсот фунтов?
— В самом деле? — сказал он. — Неужели я так дорого стою?
— Никто не донесет на тебя, — с уверенностью произнесла Марджед. — Кроме того, никто не знает, кто ты. Единственная опасность заключается в том, что тебя могут схватить. А я только удвоила эту опасность.
— Нет. — Он поцеловал ее в макушку, сожалея, что из-за маски не может коснуться ее волос.
— В понедельник он обошел все дома, — сказала Марджед, — и даже заглянул в Тайгуин.
— Он?
Они благополучно миновали мост, и всадник направил лошадь вверх по холму.
— Граф Уиверн, — пояснила она. — У него хватило наглости помочь мне убирать камни с поля. А затем он принялся расспрашивать меня, угрожать и намекнул, что я окажу услугу своим односельчанам, если донесу на них.
— Это было не очень любезно с его стороны, — сказал он.
— Мне бы следовало проявить холодное высокомерие, — продолжила Марджед, — но я пришла в бешенство. Дала ему пощечину и потом не жалела об этом. И теперь не жалею.
— Зато он, наверное, пожалел, что так поступил.
— Он просто смотрел на меня своими холодными глазами, — сказала Марджед. — Он так изменился. Когда-то его переполняла… какое бы слово подобрать? Страсть к жизни.
— Тебе он раньше нравился?
— Я любила его, — ответила она. — Он был чудесным ребенком. Они с матерью жили в ужасной нищете, но его дух все равно не был сломлен. Это был обаятельный, энергичный, смелый мальчик… чего в нем только не было. Он любил петь, у него был очень милый низкий голосок. Божественные ноты выводил этот оборванный, непоседливый забияка. — Она невесело усмехнулась. — Когда-то я любила его. Мне даже трудно поверить, что это тот же самый человек. Не хотела бы я, чтобы ты попал к нему в руки. Он жесток и беспощаден. Милости от такого не дождешься. Мне не нравится, что ты едешь по его земле.
— Я буду осторожен.
Они уже почти достигли вершины холма между фермой Ниниана Вильямса и Тайгуином. Слова давались ему нелегко. Горло скована боль, потому что Марджед отзывалась о Герейнте Пендерине, мальчишке, с огромной нежностью и печалью.
Он не заговорил, пока они не оказались у ворот ее фермы. Опустив Марджед на землю, он поцеловал ее.
— Марджед, ты тоже должна быть осторожной, — сказал он. — Я бы предпочел, чтобы ты больше не принимала участия в походах.
— Вот как? — Она потупилась. — Наверное, мне не следовало оглядываться сегодня, да? Ты вовсе не собирался проводить со мной ночь, да? Прости, но я пошла со всеми вовсе не для этого. Я пошла, потому что должна была. И снова пойду по той же причине. А к тебе я даже близко не подойду. Я вовсе не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным только потому, что мы переспали.
— Марджед. — Он привлек ее к себе. — После сегодняшней ночи, возможно, в тебе зародится новая жизнь. Ты подумала об этом?
— Как ни странно, нет, — призналась она. — За пять лет замужества я ни разу не понесла. Мне всегда казалось, что я не способна на это.
— Если окажется, что ты ждешь ребенка, я не оставлю тебя жить в позоре. Ты должна будешь мне все рассказать. Попытайся связаться со мной и, если не получится, обратись к Аледу Рослину. Но такая ситуация только все осложнит, Марджед. Ты не будешь счастлива.
Он отчаянно цеплялся за благоразумие. И пытался заставить ее быть благоразумной. Она внезапно посмотрела ему в глаза и радостно улыбнулась.
— Я считала, что мужчины, получив удовольствие, не думают о последствиях, не чувствуют ответственности, — сказала она. — У тебя доброе сердце, Ребекка. Иди же. Ты должен идти. И будь осторожен.
Он наклонился, чтобы снова ее поцеловать, но она уже отвернулась и открывала калитку. Юркнув на двор, она закрыла калитку и еще раз улыбнулась ему.
— Спокойной ночи, Марджед, — сказал он.
— Спокойной ночи. — Улыбка у нее была ослепительной. — Любовь моя, — добавила она и быстро побежала к дому.
— Спокойной ночи, любовь моя, — прошептал он одними губами, не осмелившись произнести эти слова вслух.
Прибывшие констебли остановились в Тегфане, четверо из них разместились в крыле для слуг. Жители Глиндери видели, как они разгуливали в парке в компании с графом Уиверном и о чем-то с ним серьезно беседовали. И как сообщила братьям Глинис Оуэн, констебли отобедали с хозяином.
Они побывали почти в каждом деревенском доме и почти на каждой ферме, задавали вопросы, требовали от каждого мужчины отчета о том, где он находился в ночь, когда были разрушены две заставы. Обещали не тронуть никого из тех, кто признается, что тоже был там, но готов выдать имена Ребекки и некоторых ее «дочерей». Но никто, разумеется, не оказал им никакой помощи. Мужчины все как один заявили, что были дома, в постели, как и полагается ночью, а их жены готовы были присягнуть, что это так.
