– Это кто такая? Та, что глазастая? – заинтересовался Пашка. – Вся такая… разэтакая?
Прот глянул на дверь:
– Павел, вы бы борщ кушали. В обители одиннадцать сестер да пять трудниц. Что одна услышит, то и до всех дойдет. Интересовались бы вы монастырским бытием потише, я вас убедительно прошу. На улице опять дождь, а вы и обсохнуть толком не успели. Скучно сейчас в лесу-то.
– А я що? Я ж только из любознательности, – Пашка погрузил ложку в гущу борща и задумчиво добавил: – Может, сестрицам мускульная помощь нужна? Дрова там, или перетащить что тяжелое. Мы ж не против.
– Вот погоди, сестра Ольга тебе сама поможет. На дорогу выведет, благословение даст, – Прот понизил голос. – Вот вы, Екатерина Георгиевна, смуту нынешнюю ругали. И действительно, в прежние времена разве же такие особы, как та сестра Ольга, в келари выходили? Она же из мира меньше чем четыре года ушла. А сейчас на нее матушка Виринея всю обитель оставляет. Это на белицу-то, из столицы во исправление сосланную?! Духовник, отец Феофан, как приезжал, так очень отговаривал. Оба-то старых духовника, царство им небесное… – Прот перекрестился и вздохнул.
– Келарь – это, типа, зам по тылу? Сестра-хозяйка? Выходит, поднялась эта молодая особа. А из тебя, травник, заодно и неплохой шпион получился бы, – заметила Катя.
– Что вы такое говорите? – укоризненно покачал головой мальчик. – Я отца Феофана давно знаю. Я ведь к тому говорю, что…
В дверь коротко стукнули и тут же распахнули.
– Устроились? – сестра Ольга придерживала накинутый капюшон плаща. За ее плечом маячило недовольное лицо сестры Евдокии.
– Входите, матушка, – Пашка подскочил, протер лавку. – Присаживайтесь, зачем под дождем-то стоять?
– Бог милостив, не размокнем. Недосуг сидеть. Отрок Прот, сестра Евдокия тебе плащ принесла. Ступайте-ка за лекарственной травою тотчас же. Матушка-настоятельница опять дышит трудно. К ночи настой должен быть готов. Ты, девочка, – сестра Ольга строго кивнула ссутулившейся Вите, – попрощайся да иди. Грех без дела сидеть. А вы, сударыня, не сочтите за труд рассказать, что ныне в городе происходит. Вы ведь оттуда недавно?
Голос у сестры Ольги был строгий, но на изогнутых ресницах блестели дождевые капли, и трудно было понять – смеется сестра-келарь или плачет.
* * *
Сидели в темной трапезной. Мимо сновала худенькая, прозрачная, как летучая мышь, сестрица. Скоблила столы.
Перед Катей стояла скучная кружка с кипятком, чуть подкрашенным травяной заваркой. Рассказывать о последних событиях в городе тоже было скучно. Сестра Ольга слушала рассеянно, разве что не забывала кивать с суровым видом. Смотрела куда-то в угол. Точеный подбородок прятался в мягкой тени, лишь временами выплывали припухлые губы. Катя старалась не смотреть – в упорном наваждении ротик виделся ярким, сверкающим блестящей помадой. И жаждой грешной, алчной. Глаза сестры в сумраке расплывались черными провалами. Затаился рядом призрак иного существа, ныне стиснутый, плененный черно-белым убором. Было не по себе.
Катя пригубила горьковатого чая, но губы все равно казались пересохшими:
– С девочкой вы уж помилосерднее. Сирота она…
– Перестань, – тихо, одними губами сказала сестра Ольга. – Еврейку не обидят. Она из Остроуховки? Слышали мы. Не обидят, я обещаю. На лес хочешь посмотреть? С колокольни в дождь наш бор на Финский залив похож. Плывет, утопает, да никогда не утонет, проклятый. Ты ведь в Петербурге бывала?
– Бывала, но наездами. Москвичка я, – пробормотала Катя. Внезапный переход на «ты» совершенно не удивил. Только сердце колотилось о ребра, как будто тридцать верст отмахала с псами ягдкоманды на хвосте.
– Первопрестольная мне всегда нравилась, – прошептала сестра Ольга. – Гуляют у вас ошалело, ни себя, ни других не щадят, – монахиня резко встала, ударившись коленом о грубую опору стола, чуть слышно охнула.
Катя подавила в себе желание подхватить-поддержать. Сестра Ольга выпрямилась сама, на ресницах снова блестели капли.
– Пойдемте, сударыня. Я вам окрестности покажу. Хотя погода сегодня и не радует, пейзажи у нас дивны в любую пору года.
Узкие, небрежно сложенные ступеньки все в выщерблинах и трещинах. В подкованных сапогах здесь сестры маршируют, что ли? Как, кстати, называется сестра, состоящая при колоколах? Звонарша? Звонариха?
У Кати голова кружилась. Чудная колокольня, рассыпающаяся лестница, безумный 19-й год, яростная резня всех и вся. Монашка, которой решительно не место в смиренной обители. Перед глазами движутся стройненькие ножки, – подол рясы подобран, мелькают икры, обезображенные чудовищно нелепыми яловыми сапогами. Нельзя ей такой ужас носить. Бред какой-то.
– Вот так и живем. Вдали от людей, зато под самым взором божьим.
В лицо дохнуло дождем и хвоей. Сосновый лес подступал вплотную. Раскачивались в дождливой мороси колючие лапы. По другую сторону стен утопала в пелене дождя речная долина, бесчисленным скорбным войском стоял рогоз.
– Воздух чистый, – пробормотала Катя. – Спокойно здесь. Хоть тысячу лет живи.
– Смиренно здесь, – шепотом согласилась сестра Ольга. – Длань божья прямо на темени лежит. Утешает. Говорит, что счастие земное есть уловка дияволова.
– Счастья нет, но где-то все же есть покой и воля, – Катя взяла холодную ладонь сестры-хозяйки. – Грешны люди, да, Ольга?
Губы у Ольги в первый миг показались прохладными, как у русалки. И страстными до умопомрачения. Должно быть, не дышала молодая монахиня перед этим поцелуем минуты две. Катя почувствовала, что девушка задыхается, отпустила. Ольга судорожно вздохнула. Глаза сумасшедшие, нездешние, словно пробились сквозь непроглядные тучи два солнечных луча, блеснуло жаркое июньское небо.
– Гони меня, пока не поздно, – прошептала Катя.
– Молчи! – монахиня сжала в ладонях щеки случайной гостьи, потянулась вновь с нескрываемой жадностью. Теперь целовала она, и у Кати закружилась голова. О, боги, как же давно в голову и бедра таким сладким жаром накатывало?! Язык у Ольги был уверенный, только и саму сестру трясло как в лихорадке.
– Скомпрометируем мы тебя, – с трудом вымолвила Катя, на миг отрываясь от маленького жадного рта.
– Ненавижу их! Пожгла бы живьем. Всех! Пошли к черту! – Ольга сорвала с девушки платок, запустила пальцы в густоту светлых волос. – Возьми меня! Прямо сейчас возьми. Я больше ни минуты не вытерплю. Не могу больше! Через перила шагну, чтобы сразу, сразу…
– Нельзя такое болтать, – Катя прижала дрожащую девушку к сырой стене. Обняла тонюсенькую, надежно скрытую просторным одеянием талию, усадила верхом на свое колено. – Опомнись, не отмолишь…
Опомниться сестра Ольга явно не могла. Она и думать-то уже не могла, так выгибало бедную деву. Одной рукой стиснула шею Кати, другой судорожно раздергивала свою одежду, – полетел на ступени головной убор, бесстыдно завернулся подол. Кусая губы, Ольга застонала, тряхнула красивой головкой, шелковым потоком рассыпались по плечам темные волосы. Катя, зашипев, плотнее прижала к себе падшую божью невесту.
– Ой, я сейчас околею, – простонала Ольга. – Ну, давай же!
Они сползли по стене на пол. Над головой грузными, насосавшимися влаги змеями свисали веревки колоколов…
* * *
– Ду… думала не… не переживу, – Ольга дрожащими руками приводила себя в порядок. – Как те… тебя судьба ко мне при… привела. По… поверить не могу. Ты же как дюжина шампанс-с-ского в голову бьешь. За такое и вправду в ад не жалко.
– Значит, непременно встретимся, – Катя пыталась повязать платок.
Честно говоря, руки совершенно не слушались. Впервые за эту скоропалительную и несуразную командировку сверкнуло мгновение, которое и забыть не удастся, и вспоминать будет сладко. Давно так хорошо не было. Даже там, в Москве, очень давно. Это даже не секс. Грехопадение в чистом виде – янтарное, рафинированное. Тело и душа врозь брызнули, наперегонки пущенными «Стингером» с «Иглой» от ада до рая заметались.
– Ты когда поняла, что согрешим? – пролепетала Ольга, натягивая сапог. Трахались практически на голых камнях, но обе грешницы холода все равно не чувствовали.
– Как учуяла твои духи. Что за опиум?
– «Стикс» Коти. Знала бы ты, чего стоило здесь сберечь флакончик. А таких чулок, как у тебя, я уже четыре года не видела. Не могу я больше! – Ольга всхлипнула. – Да за что же мне такая пытка? Пропадаю я здесь. Задыхаюсь.
– Ну-ну, не раскисай. Хорошие чулки в мире еще попадаются, могу засвидетельствовать. Не все потеряно для падших девчонок. Тебе на глаза гарнизона нужно показаться?
– Сейчас к всенощной готовиться. Сестры без меня лишь лясы точат. Клуши чертовы, прости меня господи. Кэт, ты ночью ко мне в келью приходи. По карнизу прокрадешься, ты ловкая, справишься. Обязательно приходи. Или я сама к тебе приду. Я сейчас ни с чем не посчитаюсь, – в голосе Ольги звучала по-детски отчаянная угроза.
