Одетая только в прекрасно выделанную батистовую ночную рубашку с длинными рукавами, Элеонора подняла шелковый халат с кровати и начала надевать.
Ее рука не пролезет. Рукав слишком мал. Элеонора разочарованно ойкнула. Она приложила халат к ночной рубашке, прижав к плечам. Кажется, отлично подойдет. Тогда почему…
Элеонора замерла. Сверкнула молния, и в этой секунде яркого света все осветилось: халат, ночная рубашка… и она поняла, как надо надеть халат. Раздался раскат грома. Но Элеонора не слышала его. Она почувствовала себя так, будто гроза снаружи проникла к ней под кожу.
Ее рука медленно потянулась к завязкам, удерживающим ночную рубашку, и развязала ворот. Она дернула батист, и рубашка сползла с ее плеч и рук. Нагая, она переступила тряпичную горку у своих ног.
Дочь должна была бросить розовый шелк в огонь. Сестра должна была смотреть, как пламя хватает и пожирает хрупкую паутину в одно дыхание.
Но женщина…
Элеонора взяла халат и скользнула голой рукой в рукав. Он сидел превосходно. Она просунула другую руку и дана возможность непревзойденной мягкости расположиться на ее плечах.
Халат удивительно подходил ее обнаженной фигуре, растаяв на плечах и груди, обтягивая талию и слегка расширяясь книзу, чтобы очертить бедра. Застежка была вверху, на одном плече; халат окутывал ее коконом, казалось, созданным из облака шелка и тумана.
Элеонора улыбнулась. Халат давал ощущение мягкости и чуда. Она начала напевать мелодию пьесы, которую играла вечером, и танцевать… по спальне и гостиной, наклоняясь и кружась, теряясь в очаровании музыки и ласкающего шелка.
Она кружилась и кружилась, пока не зашумело в голове, потом упала в драпированное мягкой тканью кресло. Голова ее поникла, тело приятно звенело там, где шелковый халат касался груди и бедер.
Ее собственное расплывчатое отражение смотрело из окна. Элеонора вскочила на ноги и стала прихорашиваться перед ним. Соски проглядывали двумя кругами темно-розовой розы, а золотисто-каштановый островок интригующих завитков казался алой тенью.
Элеонора провела руками по груди, талии, бедрам, потом еще раз, более медленно, представляя, что это ладони Ахилла гладят ее. Но скоро ее руки безвольно упали.
– Уезжай, Ахилл, уезжай к своим битвам и войне. А твои мечты… – тоскливо произнесла Элеонора самой себе. Она закрыла лицо руками. – Как я могу хотеть мужчину, чьи руки убивали так же легко, как и ласкали? Сила, с которой он меня влечет, получена в битвах, в которых он участвовал. Так возбуждающе искусные прикосновения – мастерство мужчины, поднаторевшего в смертельных дуэлях. Что я за женщина? Что я за женщина, которая, зная все это, по-прежнему жаждет его?
Вдали прогрохотал гром. Смех дьявола. Элеонора вернулась в спальню и оперлась на спинку кровати.
– Святой Стефан, я так смущена. Я проиграла. Я подвела мать, деда, братьев. И еще я чувствую головокружительное облегчение, потому что он собирается на войну и избежит нашей мести. Как я вообще могла думать о том, чтобы причинить ему такое зло?..
Голос Элеоноры затих, когда взгляд упал на свиток пергамента, лежавший в углу шкафа. Она посмотрела на него глазами, полными жалости.
Элеонора взяла пергамент, зло развязала его и развернула трясущимися пальцами. На нее смотрел мужчина: черный, захватывающе красивый, во всех отношениях жестокий. Лицо дьявола. Дьявола, известного как Эль-Мюзир.
– Ты умер, умер до того, как родился Габриэль, но твоя ненависть по-прежнему отравляет нас. Направляясь сюда, я думала заманить твоего сына в ловушку, изгнать тебя. А вместо этого теперь поняла, какими злыми были наши намерения.
Она подумала об Ахилле, униженном, закованном в цепи глубоко в лабиринтах подвалов под ее домом в Вене, скованного до тех пор, пока турки не придут за ним.
Она больше не могла смотреть на лицо Эль-Мюзира и отбросила пергамент. Он упал на туалетный столик, задев баночки и уронив бутылочки. Одна изящная бутылочка с лосьоном докатилась до края столика, упала на пол и разбилась.
– Грехи отца, – прошептала Элеонора, – стали нашими грехами.
Сверкнула стрела молнии, ее яркость на мгновение смыла краски комнаты. Элеонора встала, потом упала на кровать.
– В итоге ты заберешь нас всех, так ведь? – Раздался раскат грома, и казалось, дьявол смеялся, смеялся, смеялся…
Рашан развалился в кресле и самодовольно ухмыльнулся.
– Вы уверены, что хотите еще партию, Д'Ажене? Уже поздно, и вы нашли бы свою постель более приятной. – Он фыркнул и погрузил пальцы в горку золотых монет перед ним.
– Сдавайте. – Ахилл позволил появиться ненависти к этому человеку. Был поздний вечер, и в игровой комнате осталось лишь несколько человек. Почти все удалились в объятия любовников или спать. Храп прервал его мысли. Он оглянулся. Конечно, кое-кто не удосужился сначала уйти. Виньи, например.
Сплетник развалился в кресле, пустой бокал покачивался в его пальцах, при каждом выдохе его рот издавал странного рода свистящее фырканье. Ахилл подумал, что надо бы отправить Виньи в его комнаты, но он знал, что храп Виньи раздражает Рашана, поэтому ничего не сделал.
Он отмахнулся от вина, а маркиз де Рашан закончил сдавать и приказал слуге наполнить свой бокал. Рашан пил, проливая вино, потом крякнул звуком, выражающим что-то среднее между удовольствием и отвращением.
– Дюпейре, наверное, пошел спать. Не могу понять, зачем он по-прежнему подает такое приличное вино. Все слишком пьяны, чтобы обратить внимание на то, что они пьют. Только сейчас это пришло мне в голову.
– Несомненно, – сказал Ахилл, – но, возможно, у Дюпейре кончается уксус.
Рашан послал ему злобный взгляд:
– Играйте, Д'Ажене.
Рашан взял свои карты, и через мгновение взгляд приятного удивления вспыхнул на его одутловатом лице. Его челюсть непроизвольно отвисла, но Ахилл знал, что это было не только от безмерного количества вина, исчертившего его пустое лицо и сделавшего нос красным, а веки обвислыми.
Ахилл заглянул в будущее, увидев лицо Рашана. "Стрела его собственной жизни вела его туда – в бесконечный темный тоннель, уходящий неуклонной спиралью вниз, только касание плоти о плоть, мимолетные вкусы и запахи будут говорить ему, что он еще жив. Он страстно желал чувства, явно дававшего знать, что он по-прежнему существует. Пока Элеонора не перевернула его.
Ахилл вспомнил, как этим вечером Элеонора играла на клавикордах. Она вся была поглощена музыкой, не осознавая, что только он смотрел на ее лицо. Что она играла для него одного. Он хотел ее. Всю. Все, что она могла дать.
Но идти сейчас к Элеоноре означало, что он хочет остаться с ней, насладиться ее страстью, впитать всю ее сложность в себя. Но даже это не спасет его. Ахилл посмотрел через стол в зеркало лица Рашана. Нет, она была всего лишь еще одним осколком его расколовшейся на части жизни. Спасение можно найти только в войне.
