Он знал наверняка, чувствовал, понимал: русы обречены! Неоткуда ждать им помощи! Их плотный строй уже рассыпался, истаивал, они падали, один за другим, под копыта железной конницы катафрактариев, им не было спасения в этой страшной смертельной мясорубке.
Ноги Кевкамена разъезжались на скользком кровавом крошеве, он спотыкался, переступал через трупы, лошадиные и человеческие. Рядом стратиоты-болгары арканами хватали обессиленных чередой схваток израненных русов, их связывали в длинные цепи и, полосуя плетьми, гнали по дороге на Варну. Их судьбу будет теперь решать сам базилевс!
Они столкнулись внезапно лицом к лицу; смотрели неотрывно, гневно, глаза в глаза, извергая друг на друга невидимые потоки ненависти.
– Опять ты! – прохрипел Катаклон, узнав Любара.
С перевязанной окровавленной тряпицей головой, со стянутыми за спиной крепким ремнём руками, в одной белой посконной рубахе, запятнанной кровью, стоял перед ним молодой рус, несломленный, отчаянно-смелый, готовый на всё, даже на смерть.
– Что?! Думашь, перемогли нас, да?! – устало, с надрывом дыша, выпалил Любар в лицо патрицию. – Нас, пораненных да безоружных, и то взять толком не можете! Тож, воины! Тьфу!
Он смачно сплюнул, и Кевкамен вдруг со всей горечью осознал, что да – это правда, они, ромеи, не могли справиться с ослабленными, измученными долгими путями противниками, они не ожидали этой буйной варварской отваги и потеряли здесь едва не половину гвардии «бессмертных».
Разум Катаклона на миг опалила ярость, он схватился за уже вложенный в ножны меч, но, узрев холодную насмешку в светло-голубых очах руса, справился с собой и, словно обожжённый, резко отдёрнул руку. Даже стыдно стало: как же так можно – подымать меч на пленного!
– Увести! – грозно прикрикнул патриций на стратиотов.
Любара погнали вслед за остальными его товарищами, а Кевкамен, выбравшись на дорогу, с тяжёлой ненавистью смотрел ему вслед и сжимал кулаки.
Ну почему этот рус, этот дерзкий мальчишка не попался ему в бою?! Отчего Господь не позволил ему, Кевкамену, снести с плеч его голову?!
Внезапно подумалось с недоумением: неужели он, Кевкамен Катаклон, стал настолько кровожаден?! Откуда у него такая злость против этого самого Любара? Ну, надерзил он ему, и что?
Патриций удивлённо пожал плечами, не понимая сам вспыхнувшей в душе антипатии к молодому русу.
– Пленных восемьсот человек. Многие ранены, – подоспел к нему с докладом один из друнгариев. – Взят в плен сам воевода Вышата. Это великая победа, патриций. Вестники скачут в Константинополь.
Кевкамен взглянул на возбуждённого радостного патриция с нескрываемым презрением и ничего не ответил.
43
В Триклине девятнадцати аккувитов – благочинная тишина. Немногие избранные – приближённые императора ромеев – золотыми двоезубыми вилками вкушали разложенные на драгоценной посуде яства.
Константин Мономах, в пурпурном дивитиссии и золотом оплечье, хмурился и едва притрагивался к пище. Патриции и магистры недоумённо перешёптывались, с некоторым удивлением поглядывая на своего базилевса. Ведь одержана победа, флот варваров разбит, остатки русов схвачены у Варны и приведены в столицу. Почему же автократор недоволен? Или он скорбит о гибели стратига Каваллурия? Никто из вельмож не смел нарушить молчание и спросить императора. Так и сидели, изредка шепча что-нибудь на ухо соседу, да поглощали изысканные кушанья.
Мономах после долгих мучительных раздумий обратился к Константину Лихуду:
– Неужели это так важно? И никак нельзя избежать пышной церемонии, триумфа, славословий? Опять придётся слушать дикие крики черни? И творить безумие, потакая её необузданным страстям?
– Но почему же безумие, ваша святость? – с улыбкой отозвался проэдр. – Расценивайте завтрашнее всего лишь как докучливую необходимость. Да, приходится потакать низменным человеческим слабостям.
Император мрачно кивнул. С уст его сорвался едва слышный вздох сожаления.
В разговор вмешалась сидящая рядом императрица:
– Ты должен наказать варваров! Как посмели они, как дерзнули напасть на империю ромеев?! – воскликнула она, нервно вздёрнув голову в золотой диадеме. – Всех их, всех надо ослепить!
Патриции и магистры одобрительно загудели, закивали головами. Императрица была близка и понятна каждому из этих высокопоставленных столичных вельмож, не то что тайно презираемый многими выскочка Мономах, вечно во всём сомневающийся.
– Не вызвала бы такая кара новых осложнений в наших отношениях с русами, – осторожно заметил базилевс.
– Что же ты предлагаешь? Терпеть, когда великую империю унижают?! Ты вздумал простить скифам их неслыханное преступление?! – вскричала в раздражении Зоя. – Я, дочь базилевса Константина, племянница Великого Василия, я скажу тебе: грозен должен быть император! Варвары должны бояться тебя! Пусть страх возмездия окутает их дикие сердца! Пусть слепые станут предостережением зрячим!
В ушах базилиссы закачались, отливая кровавым блеском, серьги с крупными рубинами, крылья носа её хищно раздувались, карие глаза пылали огнём, была она сейчас похожа на исступлённую кровожадную языческую Немезиду, и не просила она, не предлагала, но требовала от императора жестокого наказания пленённых.
Мономах снова повернул голову к Лихуду:
– Я должен подумать. Не так всё просто. Но, пожалуй, моя августейшая супруга права: наказать русов надо. Только нужен ли нам триумф? Или сделать это тихо, послать палачей в тюрьму?
– Чернь любит триумфы, ваша святость, – снисходительно улыбнулся Лихуд. – Она прославит и вас, и ваше правление. Вы купите таким образом её расположение. Сиятельная базилисса во всём права: люди любят грозных императоров, тех, кто внушает им страх и почтение. И кто дарит им небывалое, захватывающее дух зрелище.
– А Бог? – вырвалось у Мономаха.
Базилисса презрительно поморщилась, Константин Лихуд промолчал, исподлобья уставившись на патриарха Михаила Кирулария.
Статный патриарх в парчовых ризах, с наперсным золотым крестом на цепи степенно ответил:
– Любой преступник заслуживает кары. Но Господь заповедовал нам: «Не убий!» И вы, ваша святость, поступите, как подобает благочестивому христианину. Вы исполните заповедь Божью. Ибо ни один из русов не будет лишён самого драгоценного Божьего дара – жизни.
Константин Мономах тяжким взором обвёл сидящих в Триклине вельмож. В этот миг он понял: они – магистры, патриции, протоспафарии, логофеты – просто не дадут ему сделать иначе. Если он станет противиться их воле, его уберут, с ним поступят так же, как с пленными русами, как поступили с Михаилом Калафатом. Зое дадут нового мужа, или её упекут в монастырь, а на престол возведут схимницу Феодору, или сотворят что-нибудь ещё. Им нужен базилевс сильный, твёрдый, жестокий, но… послушный.
И страх обуял императора, словно железная рука сжала его сердце, стиснула столь сильно, что стало трудно дышать.
Кровь прихлынула к голове, он тихо промолвил:
– Да будет так! – и поспешил закончить вечернюю трапезу.
…В эту ночь императору не спалось. Задумчиво шагал он по мозаичному полу главной спальни Большого дворца, перед ним расстилался искусно сделанный павлин – царская птица,
