по углам в рамках зелёного мрамора хищно смотрели на него четыре орла, готовые к полёту, Константину даже казалось, что он слышит их клёкот и шелест распускающихся крыльев. Становилось страшно, думалось с содроганием: неужели так надо, иного нет, он должен завтра покарать русов, покарать беспощадной десницей? Может, ему стоит всё это бросить – дворец, роскошь, приёмы, выходы – и уйти в монастырь? Как сделал император Михаил Рангаве двести с лишним лет назад. Но нет: что же будет тогда с державой ромеев, кто встанет у кормила власти? Какой-нибудь жалкий интриган, каким был Пафлагон? Или авантюрист, подобный Георгию Маниаку? Тогда всё погибнет: тысячелетняя культура, традиции, воцарится хаос, везде будет твориться насилие, и даже монашеская келья не убережёт его от бед, не укроет в трудный час.
Константин понял: он нужен империи, а империи нужно, чтобы русы были наказаны. Он должен подчиниться необходимости, если хочет сделать свою державу сильной и могущественной. Многие начинали с преступлений и перешагивали через кровь. Воистину, не то важно, как добыта власть, а важно – кем и для чего. Для самолюбования, для удовлетворения своего мелкого тщеславия, или – для труда, для государственных дел и забот, для свершения великой мечты – возродить былую славу Ромейской державы.
Мономах взглянул на стену. Вот в парадных одеждах, в золотой парче, вместе с семьёй – император Василий Македонянин[138], основатель Македонской династии, его руки протянуты к кресту. Да, к кресту. Этот человек, идя к престолу, не брезговал ничем – убивал, ослеплял, не слишком разбирался в средствах. Своего предшественника, ничтожного пьяницу и гуляку Михаила Третьего, он задушил собственными руками. И что? Он совершил злодеяние? Да. Но ради чего? Ради державы. Он тянет длани ко кресту, взывая о прощении. Он ведь не ради себя душил и давил.
Константин устало присел на скамью. Нет, не спится сегодня. Наверное, он так и не уснёт до утра. Но теперь он знает точно, что переступит завтра через кровь, через страдания. И пусть сердце сожмётся от ужаса творимого, он должен, обязан переступить.
А Бог – там, в горней выси, – Бог примет его покаянные, полные скорби молитвы. Земная жизнь, земные дела, к сожалению, не позволяют поступать по Божьим законам и заставляют порой творить противное совести и разуму.
Уже незадолго перед рассветом император задремал, удобно устроившись в обитом парчой высоком кресле.
44
В утренний час толпу полоняников через Харисийские ворота ввели в город и погнали по длинной, украшенной мраморными плитами Месе. Израненные, в лохмотьях, с покрытыми язвами и струпьями ногами, обросшие, со всклокоченными волосами и бородами, сопровождаемые по бокам вооружённой до зубов стражей, понуро брели русы мимо величественных зданий и статуй.
Шли молча, тяжёлый смердящий запах исходил от их грязных тел. Стиснув зубы, преодолевая боль в голове, с каким-то ожесточением, с ненавистью и презрением к этому городу роскоши, неисчислимых богатств и ужасающей нищеты, шёл вместе с другими и Любар. Он не знал точно, но догадывался, какая ожидает их участь, он уже готовился к самому тяжкому, в мыслях прощаясь с жизнью и со своей возлюбленной Анаит. И не верилось: неужели же он никогда не увидит её, не очарует его ласковый блеск её чёрных, как южная ночь, очей, не ослепит её улыбка и не услышит он её голосок, подобный нежному журчанию весеннего ручья?!
С трудом, пересиливая себя, стараясь не думать о ней, Любар тянул вверх голову. Взгляд его жёг презрением собирающуюся вдоль улицы толпу. Он видел знакомые эргастерии[139], утопленные под глубокими арками, видел украшенные высокими портиками дома знати, увидел ковры и шёлк, лавр и плющ, видел лица напыщенные и самодовольные, злорадные и полные дикого торжества. И всё это он возненавидел каждой частицей своей души.
Прогнав по Месе, их внезапно повернули обратно, и теперь изнурённые пленники продолжали свой путь уже в рядах пышного триумфа. Триумф открыли синклитики, двигались они неторопливо, придавая всему шествию важность и величавость. Проэдр синклита Константин Лихуд, как и полагалось по церемониалу, облачён был в розовый хитон и препоясан пурпурным лором со сверкающими самоцветами. Следом за ним, все в белых хламидах, шли надменные синклитики и силенциарии[140]. За ними тянулись играющие на серебряных трубах торжественные марши трубачи в суконных скраниках с вышитыми золотыми нитками изображениями императора.
Гром труб отдавался в голове Любара неприятным жужжанием, он кусал губы от злости, ему хотелось вырваться из этого ряда шаркающих ногами по мраморным плитам обречённых людей, вчерашних бесстрашных воинов, выхватить вон у того ромея, рослого стража, меч и рубиться, рубиться до тех пор, покуда хватит сил. Пусть он погибнет, но с оружием в руках, а не жалкой смертью полоняника.
Но разве вырвешься, закованный в тяжёлые колодки, израненный, обессиленный? Только и остаётся в отчаянии кусать уста.
Но самое страшное Любар увидел, когда случайно обернулся назад. Что это за люди, безбородые, в бледно-голубых плащах, с двурогими вилами на плечах, с башлыками на головах? О господи!
Любар понял: это палачи, и вилы их – это жигала! Их хотят ослепить! Все восемьсот человек!
На миг ужас сковал сердце молодца, но он справился с собой и тихо промолвил бредущему рядом Вышате:
– Поглянь назад, воевода! Палачи то!
Светлоусый воевода обернулся. Был он с виду спокоен, равнодушен, даже холоден доселе ко всему происходящему, но, увидев палачей с жигалами, невольно побледнел. И всё же он нашёл в себе силы улыбнуться Любару:
– Вижу, друже. Но ничего, ничего. Что ж деять? Зато вспомни, сколько мы ентих ромеев на пути побили. Долгонько поминать нас топерича будут!
Бодрый голос воеводы оживил понуривших головы русов, некоторые из них даже слабо заулыбались, вообще в рядах пленников наметилось некоторое оживление, вроде как и идти стало легче, и быстрее пошли они по плитам Месы, ободрённые Вышатиными словами.
В процессии был сделан короткий перерыв, пленных остановили, церковные служители прошли по Месе с кадильницами, в которых жгли миро, ладан и восточные благовония. И только когда понемногу исчез смрадный запах немытых тел, появился в рядах триумфа сам базилевс. В деснице он держал лавровую ветвь, а в шуйце – скипетр, густо усеянный самоцветами, с огромным кроваво-красным рубином сверху. Голову императора покрывала диадема, он торжественно восседал на белом коне, который вели два препозита. Следом за базилевсом ехали в два ряда патриции и магистры, все в одеяниях из светло-зелёного аксамита, с изображениями львов в круглых медальонах.
За ними следовали спафарии, вооружённые
