– Хочу кое-что взять, – прошептал Том. – Извини.
Он вышел на цыпочках. Возможно, Мардж не вспомнит об этом, подумал Том, ведь она толком и не проснулась.
Позднее он показал Мардж весь дом. О полке с книгами в кожаных переплетах в комнате рядом со спальней сказал, что они уже стояли здесь, когда он снял дом, хотя на самом деле это были его собственные книги, купленные в Риме, Палермо и Венеции. Он вспомнил, что с десяток из них было у него еще в Риме, и сопровождавший Роверини молодой полицейский низко наклонялся над ними, изучая названия. Но он не посчитал это серьезной причиной для беспокойства, даже если к нему еще раз придет тот же самый полицейский. Том показал Мардж парадный вход – широкую каменную лестницу. Было время отлива, и из воды выступили четыре ступеньки, две нижние покрыты толстым слоем влажных водорослей. Они были из разновидности скользких, с длинными стеблями и свисали по углам лестницы, точно грязные темно-зеленые волосы. Тому ступени казались омерзительными, а Мардж нашла их очень романтичными. У Тома появилось желание столкнуть ее туда.
– А мы можем сегодня ночью взять гондолу и вернуться этим путем? – спросила она.
– Конечно.
Разумеется, сегодня они собирались поужинать в ресторане. Том страшился перспективы долгого итальянского вечера вдвоем, ведь ужинать они будут не раньше десяти, а потом она, вероятно, захочет посидеть в кафе на Пьяцца Сан-Марко до двух часов ночи.
Том поднял глаза к подернутому дымкой бессолнечному венецианскому небу, проследил за чайкой, скользнувшей вниз и усевшейся на ступени чьего-то парадного входа по ту сторону канала. Он прикидывал, кому бы из его новых венецианских друзей позвонить и попросить разрешения привести Мардж часиков в пять на коктейль. Все они, конечно, будут очень рады познакомиться с ней. Его выбор пал на англичанина Питера Смит-Кингсли. У Питера турецкий ковер, рояль и полно всяких напитков в баре. Том предпочел Питера остальным еще и потому, что тот любил, чтобы гости у него засиживались. Там можно будет провести время до самого ужина.
Глава 24
В семь часов вечера Том из дома Питера Смит-Кингсли позвонил мистеру Гринлифу. Его голос прозвучал гораздо доброжелательнее, чем ожидалось. Отец Дикки с обезоруживающей доверчивостью впитывал те крохи сведений, которые Том мог сообщить о сыне. В соседней комнате, помимо Мардж, находились Питер, а также двое симпатичных братцев Франчетти из Триеста, с которыми Том недавно познакомился. Все они конечно же слышали каждое слово, поэтому Том провел этот разговор гораздо лучше, чем если бы был совершенно один, без слушателей.
– Я рассказал Мардж все, что мне известно, – сказал он. – Поэтому она всегда сможет дополнить, если я что-либо опустил. Как жаль, что не могу дать полиции никаких по-настоящему ценных сведений, которые могли бы помочь расследованию.
– Ох уж эта мне полиция, – резко произнес мистер Гринлиф. – Я уже начинаю думать, что Ричарда нет в живых. По каким-то причинам в итальянской полиции склонны считать именно так. Они действуют как дилетанты, словно какие-то пожилые дамочки, вообразившие себя сыщиками.
Том был поражен невозмутимостью, с которой Гринлиф воспринял предположение о смерти Дикки.
– А вы сами-то, мистер Гринлиф, как думаете? Мог ли Дикки покончить с собой? – тихо спросил Том.
Мистер Гринлиф вздохнул:
– Не знаю… Пожалуй, это могло случиться. Я всегда отдавал себе отчет, насколько мой сын неуравновешенная личность.
– Боюсь, вынужден согласиться с вами, – произнес Том. – А не хотели бы вы поговорить с Мардж? Она здесь, в соседней комнате.
– Нет-нет, спасибо. Когда она намерена вернуться в Рим?
– Кажется, говорила, что уедет завтра. Если вы сами, мистер Гринлиф, надумаете приехать в Венецию, чтобы немного отдохнуть, я буду очень рад, ежели вы остановитесь в моем доме.
Но мистер Гринлиф отклонил приглашение. Том вдруг почувствовал, что во время разговора он чересчур уж углубился в прошлое, а этого делать не следовало. Он все время как бы сам накликал на себя беду. Мистер Гринлиф поблагодарил за звонок и церемонно пожелал спокойной ночи.
Том вернулся в соседнюю комнату к остальным.
– Никаких новостей из Рима, – удрученно сообщил он присутствующим.
– Да? – Питер был разочарован.
– Вот деньги за разговор, Питер, – сказал Том, выкладывая двенадцать сотен лир на крышку рояля. – Большое спасибо.
– Вот что я думаю, – начал Пьетро Франчетти на очень хорошем английском. – Дикки Гринлиф мог заплатить какому-нибудь неаполитанскому рыбаку или римскому торговцу сигаретами, чтобы обменяться с ним паспортами и начать ту самую уединенную, тихую жизнь, к которой всегда стремился. Возможно, у обладателя паспорта Дикки талант подделывателя банковских чеков оказался не столь выдающимся, как тому казалось, и, когда возникли подозрения, он срочно исчез. Полиции следует искать человека, который не сможет предъявить подлинного удостоверения личности, и выяснить, кто он на самом деле, а уж после этого приступить к розыску человека с этим именем. Это и будет Дикки Гринлиф!
Все засмеялись, и Том громче всех.
– Единственное, что не срабатывает в этой версии, – так это факт, что слишком уж многие видели Дикки в январе, в феврале и…
– Кто же это, собственно говоря? – Пьетро перебил Тома с той итальянской бесцеремонностью, которая при разговоре по-английски вдвойне неприятна.
– Ну, я, например. Во всяком случае, я даже хотел обратить внимание полиции на то, что, по мнению банка, поддельные чеки поступали начиная с декабря.
– И все же такая версия вполне правдоподобна, – прощебетала Мардж, откидываясь на высокую спинку шезлонга. По-видимому, после третьей рюмки она впала в благодушное состояние. – Все это так похоже на Дикки. Вероятно, решился на это после Палермо, когда история с банковскими чеками была в самом разгаре. В подделку чеков я вообще не верю. Думаю, никакой подделки чеков не было. Дикки мог настолько измениться, что это повлияло и на его почерк.
– С этим я могу согласиться, – произнес Том. – Хотя, наверное, какие-то основания у банка есть. Мнения американских экспертов об этом разделились, а в Неаполитанском банке во всем стараются следовать за американской стороной. Они сами никогда не заметили бы подлога, если б им не сообщили об этом из Штатов.
– Интересно, а что пишут сегодняшние газеты? – весело спросил Пит, с трудом влезая ногой в башмак, больше похожий на домашнюю туфлю; вероятно, Питер снял его, потому что он жал. – Пожалуй, я схожу за газетами.
Но тут один из братьев Франчетти выказал желание сделать это и тотчас пулей выскочил из комнаты. Одет Лоренцо Франчетти был целиком и полностью в английском стиле: розовый вышитый жилет, сшитый в Англии костюм, ботинки на толстой подошве английского же производства. Аналогично был одет и его брат. Питер, напротив, был с йог до головы во всем итальянском. Том уже заметил, что если на вечеринке или в театре встречаешь человека, одетого во все английское, то можно быть уверенным, что это итальянец, и наоборот.
Как раз когда Лоренцо вернулся с двумя итальянскими и двумя американскими газетами, приехали новые гости. Снова споры, обмен глупейшими соображениями, снова изумление по поводу свежих новостей. Дом Дикки в Монджибелло был продан за цену, вдвое превышающую первоначальную. Деньги будут храниться в Неаполитанском банке, пока Ричард Гринлиф не запросит их.
В той же газете, где сообщалось о продаже дома Дикки, была помещена карикатура: муж стоит на коленях и заглядывает под письменный стол. Жена спрашивает: “Обронил запонку?” Муж отвечает: “Нет, я ищу Дикки Гринлифа”.
Тому довелось также услышать, что в некоторых римских мюзик-холлах даже изображают исчезновение Дикки комически. Среди вновь прибывших гостей был американец, кажется, его звали Руди. Он тут же пригласил Тома и Мардж на следующий день прийти на вечеринку с коктейлями в отель, где он остановился. Том пытался было отказаться, но Мардж радостно приняла приглашение. А Том так надеялся, что завтра ее уже здесь не будет, ведь за ленчем она обмолвилась об отъезде. Том не сомневался, что вечеринка будет ужасной. Этот Руди был вульгарным типом, слишком ярко одетым горлопаном. Он представился торговцем антиквариатом. С непринужденной настойчивостью Том увел Мардж из дома Питера, пока она не напринимала новых приглашений.
