— Ты мне, Сережа, политграмоту не читай. Я и сам все знаю. Понимаешь, придут данные экспертизы, будем оперировать фактами.
В дверь постучали, и вошел начальник НТО.
— Ну, Данилов, все. Мои ребята работали, как звери.
Ровно через полчаса Данилов приказал привести к нему арестованного.
«Танкист» вошел, лениво осмотрел кабинет так, словно попал в него впервые, и сел, развалясь на стуле.
— Вы когда-нибудь слышали о такой науке, как криминалистика? — спросил Данилов.
— Приходилось.
— Вот и прекрасно, это намного облегчит нашу беседу. Так вот экспертиза сообщает, что ваша группа крови совпадает с группой крови на воротнике шинели, найденной на месте преступления.
Данилов открыл шкаф, достал шинель.
— Хотите примерить?
— Нет.
— Тогда познакомьтесь с постановлением ГКО. Прочли? Так что трибунал или?..
— Я все скажу, если вы мне запишите явку с повинной! — Голос задержанного стал хриплым, лицо осунулось.
— Значит, вы к нам на перевязку пришли? Так, что ли? Здесь МУР, у нас не торгуются, а чистосердечное признание любой трибунал в расчет берет.
21 октября 05.30. КОСОЙ ПЕРЕУЛОК, ДОМ № 6
Из машины они вышли, не доезжая до переулка. В рассветной темноте люди разошлись по своим местам. Данилов, Муравьев и Самохин вошли в подъезд. Иван Александрович осветил циферблат часов — еще десять минут до назначенного времени. За это время оперативники заблокируют все выходы из переулка. Начальник МУРа выделил большую группу. Из показаний «танкиста» стало известно, что они бывшие уголовники, завербованы фашистской разведкой и заброшены в Москву.
«Танкист» должен был сегодня угнать машину и в 5.45 подъехать к дому.
Данилов опять посмотрел на часы. Время. В переулке раздался гул мотора, скрипнули тормоза у подъезда. И сразу же на втором этаже хлопнула дверь, послышались шаги.
Оперативники прижались к стене.
Два человека прошли совсем рядом с Даниловым, он даже явственно уловил запах табака, водочного перегара. «Сейчас они откроют дверь подъезда. Сейчас».
Скрипнула дверь, и яркий свет фонарей ударил прямо в глаза.
— Назад! — крикнул один из бандитов.
Но за их спиной вспыхнули фонари, и из темноты вышли трое с пистолетами в руках.
ВСЕГДА НА ПОСТУ
Р. Рождественский
СОВЕТСКОЙ МИЛИЦИИ
От Камчатки и до Палангинаш огромный дом распростерт.В доме праздничном — все в порядке!Люди трудятся.Жизнь идет…Помнят долг, не смыкают векиот одной до другой зари.Никакие не сверхчеловекиИ не сказочные богатыри.Просто люди. Из плоти и крови.Без придуманной мишуры.Не играющие в героев(нету времени для игры!)…Просто служба ихочень нужна.Просто будни у них — грозовые.В час, когда не слышна война,получают ониорденаи ранения пулевые…Сквозь немыслимо долгие стажи,от начала службы и впредь —их профессия:быть на страже.Их закон: себя не жалеть.И в дороги шагать ненапрасные.И бессрочно служить стране…Что касается этого праздника,то скажу,раз уж выпало мне: Не хочу, чтоб шутя прогудел он,мимо сердцалегко просвистел,ибо стал он нужнейшим делом,нашим праздником,общим делом!А не только внутренним деломМинистерства внутренних делЧеловеку в милицейской формесуть присяги не дано забыть!Ведь на самом «неслужебном фоне» —вдумайтесь! —каким он должен быть,если люди разного покроя,глядя на него со стороны,по нему, по одному, пороюсудято законе всей Страны!
Братья Вайнеры
«ГОРОД ПРИНЯЛ!..»
(Отрывок из повести)
1
В тесном пенальчике комнаты дежурного судмедэксперта я забралась с ногами на узенькую кушетку, а Стас присел рядом — за письменный стол, на котором закипал электрический чайник. Он совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки. Ужасно, безнадежно далеко.
Я смотрела на него: и мне невыносимо хотелось плакать. Никогда еще не чувствовала себя в жизни такой обездоленной — вот здесь, на этой холодной дерматиновой казенной кушетке я с необычайной остротой вдруг поняла, что только он необходим мне для счастья.
Я стала, наверное, старой, потому что не было во мне ни капли ревности, ни интереса к тому — с кем и как он прожил эти годы, мне все это было безразлично: важно было, что он есть, что все годы, которые прошли врозь, — просто миг, ничтожная размолвка вчера вечером, а сегодня мы снова радостно встретились, провели вместе изнурительные сутки, и эти сутки для меня стали каменным мостом между прошлым и будущим, и это будущее без него не могло быть.
Ощущение было особенно сильным оттого, что я бы ни за что не смогла сказать ему этого — и дело тут не в гордости или нежелании сделать первый шаг! Ведь с его точки зрения легче всего объяснить такой порыв тоской одинокой тридцатилетней женщины, с ребенком, неустроенной, когда-то любимой и желающей подштопать прохудившуюся ткань жизни лоскутами старой любви. Всякой зрелой женщине хочется иметь рядом, а точнее — впереди себя — сильного надежного мужчину.
Но мне не нужна была его сила — я дожила до сладкого ощущения способности раздавать долги. Господи, да мне ничего почти не нужно от тебя — я сама хочу дать тебе все! Ах, это никому не объяснишь, это можно почувствовать только сердцем — как радостно в любви давать, а не собирать…
Я смотрела на его серое, осунувшееся за день лицо, тяжелые скулы, резкий нос, суховатый крепкий подбородок, свесившиеся на лоб мягкие волосы, и мое сердце горевало о нем болью не любовницы, а матери. Я не знаю, и знать не хочу — с кем он живет. Но ту женщину, которая сейчас с ним, он не любит. Это я знала наверняка. Я не могла объяснить — откуда во мне эта уверенность, но не сомневалась ни на мгновенье.
В любящих мужчинах есть какая-то размягченность. Может быть, я все придумала, но мне почему-то казалось, что его одержимость в работе возникла потому, что он не выносит из этого здания в свою личную жизнь ни одной крупицы души. Его личная жизнь вне этого громадного дома — не настоящая, бутафорская, она только какими-то внешними чертами напоминает обычную жизнь. Она представлялась мне вроде дизайнерского интерьера в мебельных магазинах — выгородка из двух фанерных стен с фальшивым окном, занавесками, на стене эстамп, расставлена мебель, декорация жилья, но никто в этом жилье не живет, там не любят и не скандалят, не делят вместе мечты и горе. А только стоят равнодушные покупатели. И смотрят. И спрашивают цену…
Ах, какая огромная, непосильная цена! Я готова отдать всю жизнь, только бы выплатить эту цену…
Стас, не молчи, скажи что-нибудь, улыбнись, ты ведь так прекрасно улыбаешься, растопи лед молчания и отчуждения. Надо мной сейчас километровая толща льда, как над материком пятнадцать тысяч лет назад. Я вмерзла в лед, застыла в нем навсегда, как беспечная мушка в капле янтаря…
Он молчал, думая о чем-то своем. Я знаю, таланту — не трудно работать, таланту трудно жить…
— Стас, а Стас! — позвала я его.
— Да? — повернулся он ко мне, и лицо у него было светлое, мягкое, как тогда — когда еще не пала на меня километровая толща льда.
— Ты подшучивал надо мной, говорил, что я — зубрила.
Он кивнул.
— А я запомнила с восьмого не то девятого класса: «Все перемены, в натуре случающиеся, такого суть состояния, что сколько чего у одного тела отнимется, столько присовокупится к другому, так, ежели где убудет несколько материи, то умножится в другом месте…» Стас поднялся, дошел до двери, вернулся. Он так смотрел на меня! И хотел что-то сказать, я видела, как дрогнули у него углы губ, но голосом Севергина хрипло крикнул над головой динамик:
— Опергруппа — на выезд! Люсиновская, 16, квартира 79, седьмой этаж, пьяный с ружьем заперся, грозится жену убить…
На — выезд. На — выезд. На — выезд. В гон, в брань, в боль. Чтобы умножить своей живой материей в другом месте, чтобы отнять у своего сердца и присовокупить к другому. А потом — в бутафорский жилой интерьер…
