Ее рана несколько озадачила Хаэмуаса. По цвету кожи казалось, что ткани уже начали отмирать.
– Мне кажется, следует зашить края раны, вооружившись для этого иголкой с ниткой, – произнес наконец он, поднимаясь. – Будет больно, Табуба, но я могу дать тебе выпить маковой настойки, чтобы притупить боль.
– Хорошо, – сказала она почти безразлично. – Я, конечно, сама виновата. Слишком много хожу босиком.
«Голые ноги, босые ступни. – Опять эти мысли вернулись к Хаэмуасу. – Нубнофрет, босая, бежит впереди меня, когда Шеритре приснился дурной сон. И ты, Табуба, босая, в своем белом одеянии старинного фасона, такая влекущая… Не может быть сомнений, ты узнала Амека!»
Все необходимое у Хаэмуаса было с собой. Он попросил, чтобы принесли огня, и приготовил на маленькой горелке настойку из мака. Табуба молча наблюдала за его действиями, а он продолжал работать, зачарованный таинственной и загадочной атмосферой этого тихого необычного дома.
Когда настойка была готова, он протянул чашу Табубе, и женщина послушно выпила. Хаэмуас ждал, чтобы проявилось одурманивающее действие мака, а сам тем временем подбирал подходящую иглу.
Хармин давно уже покинул их, а Амек встал на страже у двери в комнату. Воин стоял не шевелясь, но Хаэмуас все равно ощущал его недовольство. Именно из-за этой женщины господин поднял на него руку.
Хаэмуас заставил себя не думать ни о чем, кроме предстоящей операции. Осторожно и аккуратно он накладывал шов на рану. Табуба ни разу не вздрогнула, не издала ни звука. Один раз он оторвался от работы, чтобы посмотреть на нее, и встретился взглядом с ее глазами, устремленными на него. Этот взгляд не был затуманен маковым питьем, глаза смотрели на него внимательно и с интересом; в них, показалось Хаэмуасу, как будто даже светилась улыбка. Но, конечно же, ему это только показалось. Он продолжил работу, а потом обернул ногу чистой полотняной тряпицей и посоветовал продолжать делать припарки.
– Через несколько дней я приеду, чтобы еще раз осмотреть рану, – сказал он.
Женщина кивнула, сохраняя полное спокойствие.
– У меня слабая чувствительность к боли, – сказала она ему, – а также, к сожалению, и к маку. Царевич, не желаешь ли выпить со мной вина?
Он кивнул, и она громко хлопнула в ладоши. В комнату плавно вошла служанка, и пока Табуба отдавала распоряжения принести еще одно кресло и откупорить сосуд с вином, у Хаэмуаса впервые появилась возможность оглянуться вокруг.
Ее комната была небольшого размера, с голыми стенами; здесь царила прохлада. У высокого ложа, в отличие от всего убранства комнаты, украшенного богатой позолотой, на столике стоял светильник. На постели в беспорядке лежали груды подушек и покрывал. Хаэмуас отвел взгляд. Множество вопросов роилось у него в голове. «Твой муж здесь, с тобой? Зачем вы приехали в Мемфис? Ты поняла, что это я послал тогда к тебе Амека? И теперь ты, в свою очередь, послала за мной Хармина? Для чего?» Принесли кресло, открыли вино. Хаэмуас был рад, что может удобно устроиться. Он сидел, обхватив обеими руками чашу. Он размышлял о том, как задать ей все эти вопросы, но она его опередила.
– Царевич, я должна тебе кое в чем признаться, – сказала она. – Я сразу узнала твоего стражника, едва только он ступил на порог этой комнаты, и, конечно же, я поняла, кто послал его ко мне с этим дерзким предложением.
Хаэмуас вспыхнул, но заставил себя не отводить взгляда от ее насмешливых глаз. Дерзкое предложение. Он чувствовал себя словно провинившийся ребенок.
– Я, разумеется, ответила отказом, – продолжала она ровным голосом. – И хотя в ту минуту мое тщеславие было польщено, я очень скоро забыла об этом происшествии. Потом я поранила ногу. А ты лучший лекарь во всем Египте… – Она пожала плечами, словно признаваясь, что совершила легкомысленную оплошность. – И лишь когда твой слуга вошел ко мне в комнату, я вспомнила о той старой встрече. Прошу прощения за резкий отпор.
– Резкий отпор! – горячо запротестовал Хаэмуас. – Это я должен просить у тебя прощения. Никогда прежде я не совершал таких необдуманных поступков, но, понимаешь ли, я несколько раз видел тебя – сначала на рынке, потом в храме Птаха. Тогда я предпринял поиски, но они не увенчались успехом. Мои намерения…
Она подняла руку, выставив вперед ладонь.
– В намерениях могущественного царевича, сына фараона, ни один человек не смеет усомниться, – закончила она за него. – Я слышала, царевич, что ты не только большой знаток истории, но и приверженец древних устоев. Если бы твой слуга сказал мне, кто ты, я бы непременно свернула с дороги, чтобы приветствовать тебя. Поскольку и я люблю погрузиться в таинственные глубины египетского прошлого, я была бы рада поговорить с тобой кое о чем. А пока могу только выразить благодарность за сегодняшнее долготерпение.
Она словно вся дышала изяществом, немного смущалась, и ее неотразимые чары были в эту минуту слегка приглушены тенью тревоги и озабоченности о том, чтобы ее поняли и простили. Хаэмуасу хотелось погладить ее руки, тревожно сжатые на коленях, утешить ее и успокоить.
– Для того чтобы загладить свою бестактность, – заговорил он, – приглашаю тебя через две недели отобедать со мной и моей семьей. Прошу, соглашайся. Возьми с собой Хармина и, конечно же, своего мужа.
В ее глазах заиграла улыбка, но губы остались неподвижными.
– Я вдова, – сказала она, и Хаэмуас едва сдержал судорожный вздох. – Мой муж умер несколько лет назад. Мы с Хармином живем вместе с моим братом, Сисенетом. Он сегодня уехал в город, но сейчас должен уже вернуться. Не желает ли царевич познакомиться с ним?
Хаэмуас кивнул. Табуба бросила взгляд на дверь.
– Хармин, найди своего дядю, – попросила она, и Хаэмуас понял, что молодой человек некоторое время назад бесшумно вошел в комнату и стоял, подобно воину, скрестив на груди руки и широко расставив ноги. Хаэмуас с неприязнью подумал о том, давно ли он здесь стоит и что именно успел услышать.
Хармин выскользнул из комнаты. Хаэмуас потягивал вино, наслаждаясь богатством букета. Он высказал свое мнение Табубе, и та улыбнулась.
– У царевича весьма тонкий вкус, – заметила она. – Это – «Отличное вино с западной реки» урожая пятого года.
– Пятого года правления моего отца?
– Да, – чуть подумав, ответила она.
Значит, этому вину сейчас двадцать восемь лет. Оно, должно быть, стоило Табубе и ее брату целого состояния, если только они не хранили где-нибудь у себя целый запас такого вина с самого пятого года правления Рамзеса. Такое объяснение представлялось ему более правдоподобным. Это вино было по-прежнему самым лучшим и наиболее популярным у знати даже, как он предполагал, и в далеком Коптосе. Хаэмуас медленно смаковал вино.
