– Как твое имя? – спросил он.
Юноша склонил голову. Черные волосы, сверкнув в лучах солнца, упали на лицо.
– Мое имя – Хармин, – ответил он ровным и спокойным, под стать выражению глаз, голосом.
– Слуга рассказал мне о том, что случилось с твоей матерью, – начал Хаэмуас. – Он также сообщил, что твоя семья принадлежит к благородному роду. Мне казалось, что я знаком со всеми знатными семьями в Египте, но тебя я прежде никогда не встречал да и имени твоего не слышал. В чем причина?
Молодой человек улыбнулся. У него была приветливая, обезоруживающая улыбка, не ответить на которую Хаэмуас не смог.
– Скромные владения моей семьи расположены в Коптосе, недалеко к северу от благословенных Фив, – ответил он. – Наш род – старинного происхождения, он ведет свое начало еще от времен правления царевича Секененры, и хотя наша семья не принадлежит к высшей знати и мы никогда не занимали выдающихся постов, все же мы гордимся своим происхождением. Наша кровь чиста. В ней нет ни капли чужеземной примеси. В те дни, когда царевна Хатшепсут вновь открыла для нас эти земли и возобновилась торговля с Пунтом, один из моих предков служил надсмотрщиком ее торговых караванов, следовавших по пути из Коптоса к Восточному морю.
Хаэмуас в недоумении моргал. Мало кто из образованных историков, не говоря уже о простых жителях Египта, знал о легендарной царевне, правившей, как говорят, подобно царю-мужчине и выстроившей к западу от Фив погребальное святилище непревзойденной красоты. Ученые, лично посетившие этот храм, склонялись к тому мнению, что его выстроил фараон-воин Тутмос Третий, но Хаэмуас никогда не был сторонником подобных взглядов. Хаэмуас был заинтригован. И все же, скрывая свой разгорающийся интерес, он сказал юноше:
– Если бы вы жили в Мемфисе хотя бы некоторое время, я, конечно же, знал бы о вашей семье.
Улыбка Хармина сделалась еще шире.
– Моя мать, мой дядя и я поселились здесь около двух месяцев назад. В Коптосе, царевич, у нас больше не осталось никаких дел, а за нашим небольшим имением присматривает надежный управляющий.
Эти объяснения вовсе не удовлетворили любопытства Хаэмуаса, но продолжать расспросы было бы невежливо. Все же рассказ юноши убедил царевича в его благородном происхождении и воспитании.
– Мне нет необходимости лично осматривать твою мать, – мягко заметил он. – Я просто пропишу ей необходимый рецепт.
Хармин сделал быстрое движение вперед:
– Прошу прощения, царевич, я должен все тебе рассказать. Мы приложили к ране повязку из меда с добавлением перьев птицы бейбей, и заноза легко вышла, после чего делали припарки из человеческих экскрементов, смешанных со сладкими пивными дрожжами, семенем сефета и медом, но воспаление никак не проходит.
– Значит, вы уже обращались к какому-то другому лекарю? Этот вопрос, казалось, удивил Хармина.
– Нет, не обращались. Моя мать сама сведуща в лекарственных средствах, но на этот раз она оказалась не в состоянии себя излечить. И она почтет за честь, если ты соблаговолишь осмотреть ее больную ногу.
«Возможно, мне стоит туда поехать», – размышлял Хаэмуас. Припарки, которые они делали, – это старое, всем известное средство для лечения открытых ран, но сам Хаэмуас не возлагал на него больших надежд. Часто случалось так, что от них воспаление лишь усиливалось. Подавив вздох, он велел юноше идти.
– Я поеду с тобой, – сказал он. – Жди меня во дворе.
Хармин не стал благодарить Хаэмуаса. По его виду нельзя было даже сказать, что он испытывает радость, получив согласие царевича. Юноша еще раз поклонился, повернулся и исчез за дверью.
Хаэмуас прошел в библиотеку, отомкнул шкатулку, где хранил свои медицинские принадлежности, и достал кожаный мешочек с бинтами и повязками. Голова кружилась, в ушах слегка звенело – так ему хотелось прилечь и отдохнуть, веки отяжелели. Он быстро запер шкатулку и вышел из дома вслед за Хармином.
В галерее на маленькой табуретке сидел Иб. При виде господина он поднялся с места.
– Мне поехать с тобой, царевич? – спросил он.
– Нет, – ответил Хаэмуас, – на этот раз, Иб, мне твоя помощь не потребуется. А вот Амека я возьму.
В центральном вестибюле Хармина не было видно. Хаэмуас нашел его в тени высоких колонн, покрытых причудливыми узорными тенями, перед главным входом в дом. Юноша неподвижно стоял, опустив руки вдоль тела, чуть склонив вперед голову, словно внимательно вслушиваясь в нежные звуки, плывущие сюда из-за широких зарослей кустарника, отделявшего вымощенную камнем дорожку от сада позади дома.
Потрясенный, Хаэмуас замер на месте. В обжигающем воздухе плыл, высокий и чистый, голос Шеритры. Пела она редко, и в основном это были детские песенки, но на сей раз звучали слова древней любовной песни, пронзившие сердце Хаэмуаса:
«Я жажду твоей любви, как сладкого меда. Ты принадлежишь мне, подобно нежнейшим притираниям на теле благородных господ, подобно тончайшему полотну на руках богов, подобно ладану перед лицом Сотворившего мир…»
Хармин повернулся к Хаэмуасу.
– Какой прекрасный голос, – сказал он.
– Да, прекрасный, – кратко ответил Хаэмуас.
Если бы Шеритра знала, что у нее есть слушатели, ее бы охватили страх и смущение. Кивнув Хармину, Хаэмуас направился к реке.
– Откуда ты прибыл? – спросил он. – Где твой дом?
– Там, за северными окрестностями, – ответил Хармин, поравнявшись с Хаэмуасом. – Я перебрался через реку на ялике, а дальше шел пешком. Стояло такое прекрасное утро.
Больше ничего не было сказано. Хаэмуас пригласил юношу на борт своей лодки, Амек и стражник последовали за ними, и капитан отдал команду трогаться. В это время дня на Ниле не было оживленного движения. Все, кто мог себе это позволить, посвятили послеполуденные часы отдыху, и в имениях знати, мимо которых они проплывали, царили тишина и покой. Хаэмуас решил, что его пациентка живет в одном из этих домов, хотя с большинством их обитателей он был знаком лично. Хармин, однако, молчал, не говорил, что пора приставать к берегу.
Вскоре в поле зрения появилась дорога, в это время дня совсем немноголюдная. Те, кому приходилось куда-то идти, старались двигаться размеренно, беречь силы. Лодка быстро миновала этот участок пути, пронеслась, словно облачко пыли в ярком сиянии солнца. Зеркальная поверхность воды была почти неподвижна.
Они проплыли по каналу, позади остался мост, где Хаэмуас впервые заметил это проклятое ярко-алое платье, но разогретая палящим солнцем дорога была теперь пуста. С западной стороны вдоль дороги стояло несколько домиков, скромных, но чистеньких и аккуратных, вокруг них тянулись поля, потом эти поля сделались бескрайними, колосья клонились под палящим солнцем, и слышался лишь мерный звук воды, льющейся в узкие оросительные каналы, несущие живительную влагу. Феллахи с помощью шадуфов опускали ведра, прикрепленные на конце длинных деревянных палок-рычагов, в нильскую воду, а потом веревками вытягивали их наверх, поднимая до уровня каналов, широкой сетью исчертивших все поле.
