— Горько!!! — крикнул я им вслед.
— Горько!!! — подхватили мой возглас оставшиеся на ступенях.
Моя ли вина что снимок целующегося с женами Младшего разнесся по всем европейским изданиям, захватив их обложки? Вряд ли. Кадр был хорош сам по себе. А тем, кто хотел большего, хватило сдувающего дымок с дула пистолета в объятьях своих супруг на заднем плане меня — каюсь, не смог удержаться от театральщины!
Траур не отменял протокольных мероприятий, обедов и встреч. А еще, итицкая сила, я люблю поесть, поэтому в отсутствие интенсивных тренировок три-четыре килограмма на моем теле успели утвердиться, так что мысленно прикинул, смогу ли я как месяц назад, так же шустро переныривать из одной машины в другую? По всему получалось, что пока еще смогу, но дальше надо будет поставить рот на замок, если не хочу опять разожраться до неприличных размеров. Что ж, скромность герою пойдет только на пользу во всех смыслах.
Сопровождающая меня Соня, увидев Дуню за рулем, тяжело вздохнула:
— Михаил Анатольевич?..
— Хочу немного проветриться!
— Михаил Анатольевич! — возгласом высказала она мне все свое возмущение.
— Хочешь за Тоней? — осадил ее вопросом, заставившим заткнуться.
Вынырнувшая из токсикоза Света оценила зад моей второй помощницы и… у меня теперь нет второй помощницы. Ничего страшного с Тоней не случилось — и на Сахалине люди с ее должностью и достатком свое счастье находят, но одной шпионкой Младшего в моем окружении стало меньше. Заменившая ее невзрачная серая мышка явно негласно отчитывалась моей первой жене, но через своих помощниц-секретарш я проводил исключительно легальные дела. К тому же новая девица отличалась завидным профессионализмом, а расклады Светику я и так давал самые честные, памятуя, что вообще-то она сядет когда-нибудь на трон, временно занятый сейчас моей задницей «и.о.». Хочу я — не хочу, а свою смертность приходилось учитывать.
— Михаил Анатольевич! — продолжила бубнить помощница, но уже не так резко.
— Три часа, Соня, я погуляю три часа и вернусь.
— Я арестую вашу Дуню за опасное вождение! — высказала она новое предупреждение.
— Софья, ты хочешь со мной поссориться?.. — обернулся к девушке.
Даже Краснова с Забелиной не гнали волну на мою личную водительницу и ее стиль вождения, принимая гонщицу за мою отдушину. Напрасно, потому что я сам охеревал от крутых виражей, хотя, не скрою, видя постные физиономии сопровождения уже после гонки, тихонько злорадствовал. Что самое приятное — местных дорожных правил Авдотья не нарушала принципиально. Просто талант. И деньги, позволившие его раскрыть. При условии, что казенных средств, выделенных на мое содержание, я на Дуню не тратил, обходясь дивидендами от «СалемитНикеля», некрасивую шоферку считали моей личной блажью и негласной формой протеста против тотального контроля. Но… они все еще не понимали наших взаимоотношений. Я Дуне доверял. Доверял больше, чем даже женам, которых любил. И эта нить веры и свободы, связавшая нас, была прочнее, чем любые другие узы.
— На все деньги, — сказал, втискиваясь на переднее сидение.
— Что-то вы отяжелели, Мих-Толль…
— Сам знаю! — огрызнулся на ее нелестное замечание, — Час. Выиграй мне час.
— Помотает! — предупредила водительница, оглядываясь на судорожно рассаживающийся по машинам эскорт.
— Мне нужен час, а все остальное — по… по барабану!!!
— Тогда пристегнитесь и держитесь!
В январском сумеречном парке пахло мокрым снегом, замерзшей хвоей и неожиданно весной. Что тому послужило причиной — не знаю. Может быть, внезапно мягкая для середины зимы погода. Может быть, мои личные ожидания и ассоциации.
— Не замерз? — голос приблизившейся Ирины Николаевны был полон участия и домашнего уюта, которого, несмотря на все усилия жен и двора, мне не хватало ни в Кремле, ни в домах моих официальных супруг и их немногочисленной оставшейся в итоге моих действий в Москве родни.
— Не холодно, — откликнулся будничной фразой, осторожно сканируя пространство по эмофону. Но, как ни старался, ничьих чужих эмоций так и не уловил. Бабуля пришла на встречу одна.
— Вот уж не ожидала, что соскучишься! — добродушно заметила собеседница, как я, забираясь на лавку с ногами и усаживаясь на спинку скамейки.
— Тебе не страшно? Хоть иногда? — внезапно спросил не то, что собирался, а то, что было на душе.
— Всадниц отучают бояться.
— А дети? Как всадницы воспитывают детей?! — задал еще один вопрос из любопытства, а не из необходимости.
— В лучшем случае — кормят приносимых младенцев до полугода. Догадался?.. — в ответку достался мне тоскливый вопрос.
— Ты ровесница Сомова. Вы не могли не встречаться.
— Встречались. И что?..
Мне надо было выговориться. Выговориться в том, что не поймут ни жены, ни Беренгольц, ни Воронин, ни Кудымов…
— Представь: ты оживаешь и живешь с чистого листа. Вокруг тебя роятся какие-то интриги… а ты их не понимаешь. Но есть еще одно: ощущая свою чуждость, ты раз за разом натыкаешься на нестыковки. И однажды… однажды ты прозреваешь. Не потому, что ты такой умный, умом я и сейчас не отличаюсь, одна надежда — империя переживала правителей похуже меня. Скажу сразу: я не проницательный и не наблюдательный. Я просто тот самый придурок, на котором все сошлось. Ты их так сильно ненавидела?
— А кого и за что мне было любить? Смешной ты такой… Я не любила навязанного мужа, от которого родила детей, но со временем научилась его уважать. Он тоже меня не любил, но в мире есть вещи поважнее эфемерных чувств. Вместе мы были силой… силой, которую легко смогли сломать поодиночке… Однажды я вернулась, а его нет… совсем нет… Сначала мне всё стало неважно. Но… они просчитались — я же Шелехова! Меня ведь тоже почти не учили, это Трофим по вечерам вдалбливал мне в голову простые истины, а я еще на него злилась! Боже! Как я на него злилась!.. Всё на свете вернула бы сейчас за один разговор с ним! И как ты на него похож! Словно возвращаюсь на пятьдесят лет назад! Но ты — не он.
— Но ведь это ты все замутила?
— Трофим считал, что империя слишком зависима от всадниц и кланов. И, будучи клановым до мозга костей, также считал, что мы можем и должны извлечь из этого выгоду. Возможно он всего лишь умствовал вечерами, когда нечем заняться… По крайней мере никаких шагов для исполнения своих мечт он не предпринимал, удовлетворившись возвращенным контролем за кланом. — Мне изливали душу, а я, задрюченный протокольной службой, постоянно слышал ошибки речи, от которых меня неоднократно предостерегали. Деформация восприятия! — Ему было всего сорок, когда он умер… всего сорок. Мне сказали — внезапная остановка сердца. Сказали: такое бывает!!! А сами радовались… Еще бы им не радоваться!!! Он не я, десять лет гнул свою линию… А стоило мне только выйти из депрессии, как меня послали на окно… на сто десятое моё окно! И как обычно: «некем заменить», «только ты!» Я, дура, повелась, но всадники мозги очень хорошо прочищают, хотя пришлось еще выходить целых семнадцать раз, пока набрала нужный вес.
— И тогда ты вышла на Мехтель.
— С чего ты взял?
— Книжка с картинками, — показал ей тонкий переплет, утащенный из бывшего Аркашиного, а теперь Наткиного особняка. Сворованной книгу я не считал — в конце концов это мне, а не Натке подарили дом со всем его содержимым и с библиотекой в том числе! Кроме некоторых мыслей книга была ценна редким снимком: Ирина Шелехова и Ольга Мехтель в обнимку за одним столом. И, разумеется, Младший увидел у меня на столе совсем другой фолиант!
— Тираж пятьсот экземпляров. Четыреста девяносто девять я и мои люди нашли и уничтожили. Просто ради интереса — где был пятисотый?
— В библиотеке Скоблева.
— Он что, еще и читать умеет?! — саркастически поинтересовалась бабуля, — Лично я считала, что он хорош в другом!
— Ввиду одного с ним пола не могу оценить его главного достоинства, полагаюсь исключительно на чужие отзывы. Говорят, неплох.
