равным представительством. Однако здесь было два болезненных момента, где различия их позиций проявились особенно ярко: отношение руководства к рейхсверу и будущее движения советов[6]. Решение о движении советов было принято в декабре на Всегерманском съезде рабочих и солдатских советов, который теперь стал высшим революционным органом власти. И снова именно события в России перевесили чашу весов. Ведь там, по словам основного докладчика от социал-демократов Макса Коэна, большевики ввели систему советов только для того, чтобы предотвратить свободные выборы и установить диктатуру. Социалистические преобразования, отметил выступающий, тоже требуют согласия большинства народа – ведь «невозможно осуществить больше социализма, чем хочет большинство народа». Социалистические эксперименты в высокоразвитом индустриальном обществе, подчеркнул Коэн, чрезвычайно опасны – результат в России говорит сам за себя: «Россия замерзает и голодает». Крестьянское общество еще сможет оправиться от такого, а для индустриального подобные эксперименты могут стать фатальными: «Если германская промышленность будет уничтожена, она никогда больше не поднимется»[7].
Подавляющее большинство (400 против 50) делегатов I Всегерманского съезда советов согласились с этой позицией. Советы были сформированы как институты революционного перехода и именно в таковом качестве и рассматривались. Отказ от системы советов означал одновременно и решение о проведении выборов в Национальное собрание. Путь к парламентской демократии был открыт.
В целом курс, взятый Эбертом и большинством социал-демократической партии, оказался весьма успешным. Им удалось в относительно короткие сроки направить революционную динамику в мирное русло, сориентировать революцию на цели конституционалистского движения, успешно завершить демобилизацию, реинтегрировать значительную часть солдат в производственный процесс и успешно начать переход от экономики войны к экономике мирного времени. Избирательное право для женщин, восьмичасовой день и право на заключение коллективных договоров стали результатами важнейших политических реформ.
Однако эти успехи были куплены ценой крупных уступок. В сфере управления примат преемственности означал, что даже ярые противники демократии и рабочего класса оставались на своих постах. Вопреки воле солдатских советов, правительство восстановило ненавистный военный дисциплинарный кодекс, так что даже те офицеры, против которых в октябре вспыхнул мятеж матросов, снова стали командирами. Отказ от обобществления средств производства распространялся и на те отрасли, которые даже по мнению буржуазных экспертов «созрели» для национализации, особенно шахты, владельцы которых были одними из самых злейших противников рабочего движения. Не было сломлено даже влияние заэльбских помещиков, которые, как никакая другая социальная группа, воплощали собою старый, додемократический общественный строй и основу социальной и политической власти которых правительство даже не трогало.
Такими мерами – или такой сдержанностью – Совет народных уполномоченных разочаровал ожидания рабочего класса, которые были высоки с ноября, хотя в основном рабочие и поддерживали политический курс Эберта. Совет потерял поддержку меньшего, левого крыла революционного движения, которое теперь открыто выступало против правительства Эберта и его курса на политическую и социальную преемственность и призывало к диктатуре пролетариата. В конечном итоге это привело к организационной реформации левых, прежде всего левого крыла НСДПГ с революционными старостами, а также группы Спартака во главе с Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург. Эта группа была очень заметна в общественной жизни, но имела мало влияния на массы. В конце 1918 года из нее выросла Коммунистическая партия, образованная по большевистской модели[8]. Напряженность между СДПГ большинства и радикальными левыми резко возросла сразу после Съезда советов в начале декабря. Конфликт перешел в насильственные формы, когда под Рождество левое подразделение солдат («Народная морская дивизия») заняло Берлинский городской дворец и взяло в заложники социал-демократического политика, чтобы протолкнуть свои требования о повышении денежного довольствия. СДПГ рассматривала леворадикальное движение прежде всего в свете опыта большевистской революции, и, соответственно, правительство Эберта было готово принять меры против этого противника, если потребуется, силой оружия, если станет очевидно, что российские события повторяются в Германии. По договоренности с Грёнером Эберт обратился за помощью в этой ситуации к рейхсверу и предоставил ему все полномочия. Это использование рейхсвера против сторонников революции сначала было неудачным, но тем не менее имело большое символическое значение, поскольку правительство открыто заключило договор с военными против революционных сил. Результатом стал разрыв коалиции между двумя социал-демократическими партиями и, более того, между конституционалистским и революционным движениями. С рождественских дней 1918 года раскол в германском рабочем движении был завершен: наряду с конституционалистски и парламентаристски ориентированной социал-демократией теперь стояло революционное коммунистическое движение, ориентированное на установление пролетарской диктатуры.
Когда 19 января 1919 года состоялись выборы в Национальное собрание, курс Эберта окончательно возобладал над левой оппозицией. С одной стороны, результат показал все еще растущую поддержку партий конституционалистского движения, но с другой стороны, он также продемонстрировал определенную преемственность по сравнению с выборами 1912 года. Набрав около 45 процентов голосов, две рабочие партии вместе взятые (СДПГ большинства – 37,9 процента, НСДПГ – 7,6 процента) примерно на 10 процентов превзошли результат СДПГ на выборах 1912 года, но до абсолютного большинства им было еще далеко. Немецкая демократическая партия, преемница леволиберальной Партии прогресса, получила 18,5 процента (+6,2), Партия центра – 19,7 процента (+3,3); таким образом, вместе партии конституционалистов получили большинство в три четверти голосов, то есть их политическая линия получила убедительное подтверждение и легитимацию. А вот результат Немецкой национальной народной партии – союза двух консервативных партий и антисемитских групп – был явно ниже (10,3), чем у ее предшественников, которые в 1912 году получили около 15 процентов голосов. Национал-либералы, реорганизовавшиеся в «Германскую народную партию», выступили еще хуже, получив лишь 4,4 вместо 13,6 процента. Таким образом, за левых радикалов проголосовали менее 8 процентов избирателей, а за правых, если можно так объединить НННП и ННП, – только 15 процентов: этим была явно продемонстрирована приверженность избирателей парламентской демократии[9]. Национальное собрание избрало Фридриха Эберта президентом, а Филиппа Шейдемана, тоже социал-демократа, первым главой правительства. 2 февраля начало свою работу Учредительное собрание – не в Берлине, где парламент опасался нападения революционных групп, а в удаленном от столицы Веймаре. Стратегия конституционалистского движения сработала, и его дальнейшая перспектива была ясна: необходимо создать новую, демократическую конституцию, которая, однако, должна была учитывать сомнения, которые питали по отношению к западному парламентаризму некоторые партии, особенно католики и левые либералы, а также часть социал-демократов. Созданная таким образом демократическая Германия, по расчетам, должна была добиться приемлемого мирного урегулирования на переговорах с союзниками. В то же время восстановление спокойствия и правовой определенности способствовало бы оживлению экономики. Благодаря этому стали бы возможны и более масштабные реформы, прежде всего реорганизация финансов, значительное расширение государственной социальной политики и модернизация общества. Однако на деле державы Антанты отказались от мягкого мирного урегулирования,
