движений Финляндского корпуса. В школьном рассказе его полк не существовал.
Каждое утро начиналось с ожидания курьера.
Приходили донесения недельной давности. Французы заняли Вильно. Потом говорили, будто государь разбил Наполеона под тем же городом. Следующий слух сообщал о гибели всей армии Барклая; через два дня выяснялось, что армия продолжает отступать. Газеты печатали официальные сообщения осторожно, письма разносили страх быстрее фактов.
Унтер-офицеры не должны были обсуждать сомнения перед строем. Михаил читал людям то, что разрешали, и пресекал самые нелепые выдумки.
— Бонапарт ведёт миллион, — уверял один солдат.
— Миллион не прокормишь на одной дороге.
— Значит, на двух.
— Иди чистить ружьё.
Сам он тоже не знал точной численности. «Великая армия, больше полумиллиона» — обрывок из будущего. Для человека, видевшего полк на марше, даже сто тысяч были числом почти мифическим.
Руднев заметил его тревогу.
— Ты ждёшь определённого события.
— Все ждут.
— Остальные не вздрагивают, услышав Смоленск.
Михаил отвернулся к лекарскому ящику.
— Важный город.
— Тебе лично?
— Всей России.
— Ты родом не оттуда.
Слишком хороший врач был опаснее плохого следователя. Он не обвинял, а складывал несоответствия.
— В детстве слышал рассказы, — сказал Михаил.
— Неужели о войне, которая ещё не началась?
— Речь шла о прежних.
Руднев не стал ловить на слове. Только сделал то, что всегда: запомнил.
Лето уходило в подготовку. Полк получил патроны, проверил ранцы, сократил лишний багаж. Частное имущество офицеров снова пытались привести к установленной мере, но семь лет походов ничему не научили сундуки. В обозе появлялись кресла, посуда, запас вина, книги и складная кровать, которую два денщика носили как святыню.
— Если француз увидит, что мы тащим, сам уйдёт, — сказал Тимофей.
— Решит, что уже ограбили всю Россию, — добавил Горбунов.
Нижним чинам велели брать только положенное. Михаил проверял каждый ранец. Лишняя рубаха могла спасти от холода, но вместе с запасной обувью и сухарями превращала переход в пытку.
Котов попытался спрятать медный подсвечник.
— Зачем?
— Красивый.
— На марше будешь свечу ставить?
— После войны продам.
— Если дойдёшь.
— А если не дойду, какая разница, тяжёлый ранец или нет?
Логика была мрачной и почти убедительной. Михаил всё равно забрал подсвечник и вернул хозяйке.
Катарина встретила новость об уходе спокойнее, чем он ожидал.
— Я знала, — сказала она на всё ещё ломаном русском.
— Мы не получили приказ.
— Ты уже ушёл.
Она положила хлеб на стол и не коснулась его. Михаил понял: последние недели телом находился рядом, а мыслями жил где-то между Неманом и Москвой.
— Прости.
— Не надо слово. Надо быть.
— Этого не умею.
— Знаю.
Катарина спросила, вернётся ли он. Правильный ответ был неизвестен.
— Постараюсь.
— Все солдаты так говорят?
— Те, кто хочет вернуться.
Она достала шерстяной шарф, связанный из серой нити.
— На море холодно.
— Мы ещё не знаем, что пойдём морем.
— Знаете.
Женщины у военного постоя часто понимали приказ раньше солдат: по закупкам, разговорам возниц, количеству выпекаемого хлеба.
В ту ночь Михаил попытался рассказать о себе чуть больше. Не о симбионте и не о будущем — хотя бы о пожаре.
— У меня была жена. И дети.
— Ты говорил.
— Я их почти не помню.
— Тебе больно вспоминать?
— Будто жил другой человек.
Катарина приняла метафору буквально.
— После большого горя всегда другой.
Её ладонь легла на старый шрам у виска. Родинка на щеке, которую рисовал Руднев, почти исчезла. Женщина этого не знала.
Утром они простились без обещаний. Михаил оставил немного денег и получил за это пощёчину.
— Я не продажа.
— Купишь хлеб. Оставишь на зиму.
— Я сама хлеб.
Монеты она бросила ему под ноги. Пришлось поднять.
— Тогда возьму хлеб.
— Возьми.
Катарина вручила каравай, и этим их расчёт закончился честнее.
В июле стало известно об оставлении Витебска. Потом пришла весть о соединении русских армий под Смоленском. Михаил считал дни и пытался вспомнить дату сражения.
Смоленск загорелся в середине августа по новому календарю. В Финляндии об этом узнали, когда город уже был оставлен. Курьер привёз сухое сообщение о тяжёлом бое и дальнейшем движении армии.
— Победа? — спросил Мазаев.
Писарь развёл руками.
— Написано: неприятелю нанесён великий урон.
— А город чей?
— Теперь его.
— Значит, проиграли.
— Не твоего ума.
Михаил отвёл солдата в сторону.
— Такие вопросы задавай мне, не при офицере.
— А ответ?
— Армия цела. Пока она цела, война не кончена.
— Москва далеко?
— Далеко.
Он солгал не в расстоянии, а в утешении.
Тем временем в Смоленске горели дома и склады, русские корпуса уходили на восток, а Наполеон продолжал путь, который должен был принудить Александра к миру. В финской казарме Михаил начищал пряжку перед воскресным смотром. Мир не останавливался из-за того, что главные события происходили в другом месте.
Наконец пришёл приказ о переброске корпуса к Риге.
Сбор занял не часы, а дни. Требовалось свести команды, подвести транспорты, погрузить артиллерию и лошадей, распределить людей по судам. Часть пути предстояла морем через район Ревеля, дальше — по обстоятельствам.
Название конкретного корабля солдаты узнали лишь на пристани. Судно было грузовым, приспособленным для перевозки войск, и выглядело слишком маленьким для количества людей.
— Мы туда не влезем, — сказал Рябов.
— Влезем, — ответил Тимофей. — В армии свободное место считается порчей имущества.
Людей размещали тесно. Ранцы служили подушками, ружья ставили связками, патроны берегли от воды. Лошадей грузили отдельно, и их тревожное ржание доносилось с соседнего транспорта.
Михаил отвечал за медицинское имущество. Каждый ящик он обвязал верёвкой, составил список и заставил санитаров запомнить порядок: инструменты, корпия, лекарства, посуда. Руднев наблюдал одобрительно.
— Если потонем, ведомость спасёшь первой?
— Вас.
— Почему?
— Вы помните, что в ящиках.
— Трогательная дружба.
Море оказалось хуже финских озёр. Уже через час качки половина солдат потеряла интерес к войне. Люди лежали вдоль бортов, стонали, проклинали французов и собственный желудок.
Тимофей держался до вечера, затем побледнел.
— Никому не говори.
— Все видят.
— Пусть думают, задумался.
— Головой за борт?
— Мысль глубокая.
Михаил почти не страдал от морской болезни. Равновесие подстраивалось быстро, будто симбионт умел считать движение палубы. Это выделяло сильнее роста, поэтому он делал вид, что ему тоже дурно, и не ел при других.
Шторм пришёл ночью.
Паруса убрали, судно тяжело вставало на волну. Вода проникала вниз. Солдаты вычерпывали её вёдрами, держали сорвавшиеся вещи. Одна связка ружей упала; кремни и замки пришлось немедленно закрывать от брызг.
Медицинские ящики двинулись к борту. Верёвка выдержала, но крепёж начал вырываться из доски.
Михаил лёг поперёк груза и позвал санитаров.
— Второй конец на мачтовую опору!
— Не пролезть!
— По людям!
Они передавали верёвку над головами. Палуба накренилась, ящик с инструментами придавил Михаилу бедро. Он удержал.
