class="p1">Слова вышли наружу и сразу стали опасными.
Алексей Матвеевич закрыл дверь.
— Когда француз уйдёт из Москвы?
— Осенью. Точной даты не помню.
— Что будет дальше?
— Он отступит. Армия погибнет не вся, но большая часть. Потом война пойдёт в Европу.
— Государь войдёт в Париж?
Михаил посмотрел на него.
— Да.
Руднев сел.
— Это бред.
— Возможно.
— Ты отвечаешь спокойно.
— Я живу с ним почти девять лет.
— Почему не сказал раньше?
— Потому что вы сейчас думаете, не горячка ли у меня.
Лекарь действительно потянулся к его лбу и остановил руку.
— Думаю.
Они молчали несколько минут.
— Про тело твой сон тоже знает? — спросил Руднев.
— Нет. Это другое.
— Что?
— Не знаю.
Снова правда, наполовину.
— Никому, — сказал врач.
— Я и не собирался.
— Даже если сбудется Париж. Особенно если сбудется.
Михаил ожидал недоверия, вопросов, молитвы или доноса. Получил осторожность.
— Вы верите?
— Я верю, что ты говоришь это серьёзно. Остальное проверит время.
Так Алексей Матвеевич узнал первую часть тайны. Не двадцать первый век, не симбионт, не ковид. Только другое прошлое, которое для всех остальных было будущим.
Полк прибыл к Риге 10 сентября по старому стилю, 22-го по новому. К этому времени Москва уже больше недели находилась в руках неприятеля. Финляндский корпус вошёл в общую войну поздно, но не слишком поздно для крови.
Части приводили в порядок после перехода. Выдавали патроны, осматривали оружие, распределяли больных. Михаил получил под начало полувзвод и окончательное утверждение в старших унтер-офицерских обязанностях, хотя название ступени в ротной речи менялось в зависимости от того, кто составлял приказ.
Щеглов собрал их у костра.
— Теперь идём против французов. Помнящие прошлый раз — не храбритесь. Остальные слушайте тех, кто помнит.
Рябов посмотрел на Михаила.
— Что будет?
— Холодно, — ответил Андреев.
— Сейчас ещё осень.
— Поэтому готовьте зимнее.
Он проверил портянки, запасные кремни, иглы, нитки, ремни. Велел артели покупать рукавицы, пока они дешёвы. Горбунов возмущался: казна должна выдать.
— Выдаст, когда мороз уже будет.
— Ты и погоду знаешь?
— В России зимой холодно.
Это пророчество никого не испугало.
Под Ригой Михаил впервые увидел людей, для которых война уже закончилась потерей дома. У дороги стояли телеги с семьями, ушедшими из мест, где проходили войска. В одной лежала старуха, укрытая периной; рядом женщина кормила ребёнка, а мужчина спорил с часовым о разрешении войти в город. Их имущество помещалось в двух сундуках, мешке и клетке без птицы.
Михаил остановился, потому что деревянный сундук был обожжён с одного края.
Женщина у телеги заметила его взгляд и заслонила сундук плечом. На лице мелькнул страх: высокий вооружённый солдат видел последнее, что у них оставалось. Михаил отступил на шаг и показал пустые ладони. Она не улыбнулась, но напряжение в её плечах немного ослабло.
На миг вернулась деревня 1803 года: пепел, холодная печь, чужие вопросы. Тогда он сам был человеком без понятного прошлого, которого помещик предпочёл сдать в рекруты.
— Заступил дорогу, служивый, — сказал мужчина.
Михаил отодвинулся и помог подтолкнуть телегу. Колесо застряло в выбоине. Работа заняла несколько секунд, но старуха высунула из-под перины руку и перекрестила его.
— Бог тебе деток пошлёт.
Пожелание попало в больное место. Дети сгоревшего Михаила не были его детьми и всё же приходили во сне. Собственных у человека из 2021 года, кажется, не было. Память о прежней жизни оставалась настолько рваной, что даже уверенность в этом казалась ненадёжной.
Он догнал роту.
— Где был? — спросил Щеглов.
— Телеге помог.
— В армии телег мало?
— Эта гражданская.
— Тогда тем более не наша.
Фельдфебель проворчал, но взыскания не назначил.
В тот же день Михаил написал Катарине. Письмо получилось коротким: дошёл до Риги, жив, шарф носит. Сообщать о Москве и предстоящих боях не хотел. Подписался только именем, затем долго смотрел на бумагу.
— Обещание? — спросил Тимофей.
— Нет.
— Тогда зачем писать?
— Чтобы знала.
— Это уже обещание.
Лавров положил рядом собственный лист к Мариле. За восемь лет он научился выводить буквы достаточно уверенно и теперь не нуждался в полковом писаре. Михаил заметил, как изменился друг: рекрут, боявшийся команды, умел читать, пережил четыре кампании и собирался жениться после службы, хотя до её конца оставалось слишком долго.
— Ты всё ещё думаешь о ней? — спросил Андреев.
— Каждый день — нет. Но когда думаю, другой не надо.
— Она может выйти замуж.
— Может.
— И?
— Тогда пожелаю, чтобы муж не бил.
Ответ был взрослее любви из писем.
Руднев тем временем решил проверить пророчество Михаила не только будущим. Он принёс карту, на которой положение частей обозначалось по последним известиям.
— Если Наполеон уйдёт из Москвы, куда?
— Назад.
— По какой дороге?
Михаил знал слово «Малоярославец» и помнил, что Кутузов не пустил французов на богатый южный путь. Показывать место на карте не рискнул: география школьной памяти была хуже медицинских знаний.
— Попытается на юг. Его заставят идти по разорённой дороге.
— Кто заставит?
— Кутузов.
— Каким сражением?
— Не помню.
— Когда начнётся отступление?
— В октябре по новому счёту. Может, в конце нашего сентября.
Лекарь отметил ответы.
— Почему календарь считаешь чужим?
Ошибка выскочила сама.
— Привык сопоставлять даты кампаний.
— Где?
— В тех обрывках.
Руднев провёл пальцем по линии от Москвы к Смоленску.
— Здесь сотни вёрст. Даже после поражения армия не исчезнет.
— Не исчезнет. Её будут убивать голод, холод, отставшие, казаки и большие бои.
— Откуда у тебя такая жестокая уверенность?
— Потому что так записывают победу. Сначала человек замерзает у дороги, потом в книге остаётся стрелка.
Врач свернул карту.
— Ты говоришь не как ясновидец.
— А как?
— Как читатель.
Михаил не ответил. Алексей Матвеевич подошёл вплотную к слову «будущее», хотя в его мире научная фантастика ещё не дала удобного образа путешественника во времени.
— Допустим, — произнёс Руднев, — это не сон. Можно изменить событие?
— Не знаю.
— Ты пытался?
— Спасал людей, которых не помню в истории. Значит, для меня — да.
— А Москву?
— Чтобы изменить Москву, надо говорить с государем. До него меня не пропустит первый караул.
— И правильно сделает.
Они оба улыбнулись. Напряжение отпустило.
— Тогда договоримся, — сказал лекарь. — Ты не пытаешься спасать империю один. Сообщаешь мне то, что может спасти наших. Я записываю только там, где запись не погубит тебя.
— А если не поверите?
— Буду проверять. Вера нужна священнику, лекарю — повторяемость.
Договор впервые превратил тайну из одиночной ноши в общий риск. Михаил не почувствовал облегчения сразу, однако вечером заметил, что дышит свободнее.
Ночью Михаил стоял на карауле. За валами Риги горели огни, Двина несла чёрную воду. Где-то далеко Наполеон ждал мира в Москве. Ещё дальше Катарина закрывала пекарню,
