ревущий шторм.
Для любой длительной операции, требующей слаженных физических усилий, например наматывания якорного каната или подъема реи, у моряков была соответствующая saloma[136]. Салазар привел один пример такой своеобразной «мантры», но посчитал, что переводить ее бессмысленно. Достаточно сказать, что «запевала» выкрикивал первую половину каждой строчки, а матросы в едином порыве отзывались звуком и совершали коллективный рывок.
Помимо морского языка, развился неповторимый морской сленг. Точно так же, как современные моряки шутливо, но беззлобно называют свои корабли «старыми корытами» или «ржавыми посудинами», так и испанцы того времени называли их rocin de madera или pajaro puerco[137]. Упоминание о дровяной топке, получившей прозвище «горшечный остров», вызывает весьма неоднозначный вопрос: кто занимался на судне приготовлением пищи? Лично я не могу на него ответить: на кораблях Колумба и Магеллана не была предусмотрена должность кока. В Instrucion Nauthica 1587 года, расписывающей до мельчайших подробностей все обязанности каждого члена экипажа, отсутствует понятие корабельного повара, хотя и предусматривался человек, «отвечающий за огонь». Вероятно, трудолюбивые грометы готовили еду на всех членов команды, за исключением капитана, имеющего собственного слугу-стюарда, который, возможно, заботился и о других офицерах. Колумб, по всей видимости, обедал в своей каюте в одиночестве – по крайней мере, именно таким застал его местный касик при своем визите в Порт-де-Пэ на Гаити. На больших галеонах, описанных Гарсиа Паласио, для старших и опытных матросов накрывали отдельный стол во главе с боцманом, который обслуживали младшие члены экипажа. На борту более мелких судов, к которым относились «Санта-Мария», «Пинта» и «Нинья», дело обстояло проще – еду раздавал кто-то из грометов у фок-мачты, каждый матрос получал свою долю в деревянной миске и ел ее руками везде, где только мог найти удобное место. Тот факт, что небольшая топка смогла обеспечить едой 125 человек на небольшой «Нинье» при ее возвращении домой в 1496 году, до сих пор поражает воображение.
Единственные напитки, упомянутые в «Журнале» и приказах Колумба о припасах, – вода и вино, хранящиеся в бочках. Первым европейским путешественником, который перенял у арабов идею создавать деревянные резервуары для воды под палубами, был Васко да Гама. Работа судового бондаря заключалась в том, чтобы следить за плотным закрытием, укладкой и креплением бочек во избежание их перекатывания. Кофе и чай еще не появились в кухне европейцев, а пиво испанцы не употребляли.
Основу жизни испанских моряков составляло вино, оливковое масло и хлеб в виде пшеничных галет, выпекаемых на берегу и хранившихся в самой сухой части корабля. Свои последующие соображения о надлежащем снабжении судов во время путешествий в Новый Свет Колумб изложил в письме к монархам примерно в 1498–1500 годах: «Снабжение их продовольствием должно осуществляться следующим образом: третья часть [хлебного коржа в виде галет] должна быть печеньем, хорошо выдержанным и не старым, иначе большая часть будет израсходована впустую; третью часть должна составлять мука, подсоленная во время помола; третья часть – пшеница. Далее требуется вино, соленое мясо, масло, уксус, сыр, нут, чечевица, фасоль, соленая рыба и рыболовные снасти, мед, рис, миндаль и изюм». Оливковое масло, разливаемое в огромные глиняные кувшины, использовалось для приготовления рыбы, мяса и бобовых. Из подсоленной муки можно было делать пресный хлеб и готовить его в золе (как это делают сегодня арабские моряки). Среди корабельных припасов того времени часто упоминаются соленые сардины или анчоусы в бочках и, конечно же, чеснок. Вполне вероятно, что питание моряков было ничуть не хуже, чем у крестьян и ремесленников, за исключением, конечно, случаев шторма или такой суровой погоды, когда невозможно поддерживать огонь.
Салазар описывает, как во время его похода грометы ставили на стол большое деревянное блюдо с плохо прожаренным волокнистым соленым мясом. Каждый хватал свою долю и набрасывался на нее с ножом, словно заправский знаток анатомии, после чего оставались лишь чистые кости, «белевшие, как слоновьи». Застольные беседы, по свидетельству писателя, как правило, сводились к вздохам и тоске по кулинарным изыскам, оставшимся на берегу.
В 3 часа дня начиналась первая укороченная вахта, дневная работа по приборке судна и ремонту оснастки считалась законченной, и, если ветер позволял не менять паруса – что наиболее часто происходило при океанских переходах, – свободные моряки занимали время разговорами, починкой одежды и стиркой в соленой воде. Нужно заметить, что испанские моряки отличались чистоплотностью. По крайней мере, в «Журнале» Первого путешествия Колумб дважды упоминает о купании экипажа со шлюпки, а достигнув суши, команда никогда не упускала случая хорошо вымыться и выстирать одежду в пресной речной воде.
Сразу после захода солнца перед началом первой ночной вахты все свободные члены команды призывались к вечерней молитве. Грометы, ответственные за то, что формально называлось la doctrina cristiana[138], последовательно заводили Pater Noster, Ave Maria и Credo и заканчивали пением всей командой Salve Regina. Этот прекрасный гимн, одно из старейших бенедиктинских песнопений, был подходящим завершением дня. Не стоит предполагать, что моряки отличались тонким музыкальным слухом. Колумб однажды упомянул в «Журнале», что Salve Regina исполняется каждым на свой лад», да и Салазар написал своему другу: «Сейчас затягивали Salve. Все мы певцы, потому что у всех есть горло… Ибо моряки – большие поклонники разделения: как они делят четыре ветра на тридцать два, так и восемь тонов музыки они распределяют на тридцать два отличающихся друг от друга тона, настолько диссонирующих и извращенных, что в распеве мы слышим не литанию, а ураганную бурю. Если бы Бог, его славная Матерь и все святые, которым мы молимся, судили с небес только о наших интонациях и голосах, а не о сердцах и душах, не годилось бы мы молить о пощаде такой сумятицей воплей!»
Боцман или его помощник, в зависимости от того, кто находится на вахте, тушил огонь в топке перед тем, как в 7 часов вечера заступала первая ночная смена, при этом впередсмотрящий должен был подать сигнал голосом в подтверждение того, что не спит. Ввиду сильного напряжения и лежащих на них большой ответственности рулевой и впередсмотрящий сменялись через каждый час, но вахтенный офицер все четыре часа проводил на шканцах, расхаживая взад и вперед вдоль бортов и время от времени заглядывая в нактоуз, чтобы убедиться в правильности курса. Если выдавалась тихая ночь, остальные вахтенные матросы, не стоящие на посту или у руля, перегибались через фалыпбортный планширь и, зачарованно наблюдая за фосфоресцирующим морем, мечтали об эпике грядущих дней.
Глава 13
Как Колумб прокладывал курс (1492–1504)
Три вещи
