Роз-Мари писала нам из интерната короткие письма. Ей нравились уроки танцев и игры на пианино, вышивание и этикет ее безмерно утомляли. Ей не нравилось то, что монахини все время считают, что она ведет себя неправильно. По мнению ее учителей, Роз-Мари пела слишком громко, танцевала с излишним энтузиазмом и рисовала странные картинки на полях тетрадей и учебников.
Монахини жаловались на то, что иногда Роз-Мари позволяла себе очень смелые комментарии, хотя на самом деле она зачастую повторяла то, что услышала от меня. Однажды, когда она поинтересовалась тем, что я думаю по поводу мальчика, который упал с качелей и разбился до смерти, я сказала, что, вполне вероятно, такая смерть была для него лучшим выходом из ситуации, потому что он мог вырасти и стать серийным убийцей. Когда Роз-Мари повторила мое мнение однокласснице, у которой умер братик, монахини оставили мою дочь без ужина. Одноклассницы ее не очень любили и называли «деревенщиной», «деревней» и другими обидными словами. Однажды, когда Джим подарил интернату двадцать килограммов вяленого мяса, школьницы отказались его есть, заявив, что не хотят питаться «ковбойским мясом», и монахиням пришлось его выбросить.
Но Роз-Мари могла за себя постоять. В одном письме она написала, что как-то, когда она мыла посуду, одна из одноклассниц принялась над ней смеяться и говорить, что ее отец «думает, что он Джон Уэйн».
«По сравнению с моим отцом твой Джон Уэйн — просто ребенок», — ответила Роз-Мари и окунула голову девушки в раковину с грязной водой.
«Ну и молодец», — решила я, прочитав то письмо. Видимо, она все-таки от матери кое-что унаследовала.
Роз-Мари писала, что очень скучает по ранчо. Она скучала по лошадям, по пруду и широким просторам, скучала по брату, звездам на черном небе, свежему ветру и вою койотов по ночам. В декабре того года японцы бомбили Пёрл-Харбор, и все в интернате жили в страхе. Брат одной из девочек служил на линкоре «Аризона».[27] Когда эта девочка узнала, что линкор потоплен, она упала без чувств. Монахини занавешивали по ночам окна одеялами, потому что в начале войны все думали, что японские бомбардировщики и истребители Mitsubishi A6M Zero в любой момент могут появиться в небе Аризоны. Роз-Мари писала, что ей так страшно, что трудно дышать.
«Будь сильной» — вот единственный совет, который я давала ей во всех своих письмах. «Будь сильной».
Я исправляла в ее письмах грамматические ошибки и отправляла их дочери. Я считала своим долгом помочь ей научиться писать правильно.
К концу первого года обучения я получила письмо от матушки настоятельницы, в котором та писала, что считает, что Роз-Мари нет смысла продолжать свое образование в интернате. Поведение Роз-Мари оставляло желать лучшего, а оценки у нее были из рук вон плохие. В то лето я тестировала знания Роз-Мари, и результаты теста показали, что, за исключением математики, дочь оказалась весьма одаренным ребенком. Более того, по результатам моего теста Роз-Мари попадала в разряд 5 % лучших учеников. Моя дочь должна была немного сконцентрироваться и лучше себя вести, вот и все. Я написала матушке настоятельнице письмо с просьбой пересмотреть свое решение об отчислении Роз-Мари. Настоятельница согласилась. Однако оценки и поведение Роз-Мари во время второго года обучения не стали лучше, поэтому настоятельница все-таки отчислила мою дочь после второго года в интернате. В общем, со школой у Роз-Мари не сложилось.
Успехи в учебе маленького Джима тоже оставляли желать лучшего. К тому времени я получила свой диплом об окончании колледжа, забрала детей из интернатов и привезла домой. Они были так рады вернуться, что принялись обнимать всех подряд: ковбоев, лошадей и деревья. Потом они запрыгнули на лошадей и с диким гиканьем ускакали в степь.
После получения диплома колледжа моя кандидатура на рынке труда стала наконец-то востребованной. Я получила работу в школе небольшого городка Биг Сэнди (Big Sandy) и записала детей в школу, в которой должна была преподавать. Школа в Биг Сэнди состояла из одной комнаты плюс домик для учителя. Роз-Мари была довольна тем, что ей не надо отправляться в интернат. «Когда я вырасту, — заявила она, — то буду жить на ранчо и стану художницей. Вот, что я хочу делать в жизни».
К тому времени война шла уже не только в Европе, и на Тихом океане, хотя на нашей жизни это мало отразилось за исключением того, что были введены карточки на бензин. Солнце все так же вставало над плато Колорадо, над Могольонским моренным валом, скот все так же спокойно пасся на огромной территории ранчо. В Америке тогда было принято наклеивать золотые звезды на окна домов, из которых кто-то ушел и погиб на фронте. Я, конечно, молилась за души тех, кто погиб в бою, но, если совсем честно, меня больше интересовали дожди, чем война с нацистами и японцами.
Я высадила свой собственный «огород победы»,[28] но этот жест оказался скорее патриотическим, чем практическим. У меня не было опыта возделывания земли, и я не поливала огород, потому что была занята преподаванием и ведением хозяйства ранчо. К концу июня мои помидоры и дыни засохли.
«Не переживай по этому поводу, дорогая, — успокоил меня Джим, — мы же все-таки не фермеры, а занимаемся разведением скота».
Моя мать умерла, когда я училась в Финиксе. Она умерла от отравления крови из-за своих слабых зубов. Ее смерть пришла быстро и неожиданно, поэтому я не успела доехать до ранчо Кейси на похороны.
В первое лето работы в Биг Сэнди я получила телеграмму от папы. После смерти матери Бастер и Дороти отдали отца в дом престарелых в Тусоне. За отцом надо было ухаживать, но у них не было на это времени. Папа писал, что он скоро покинет этот мир и хотел бы умереть в окружении членов семьи. «Ты всегда мне помогала, — писал он. — Приезжай и забери меня отсюда».
Путешествие до Тусона было неблизким. Как я уже писала, в те годы были введены карточки на бензин, и моих карточек не хватало для того, чтобы добраться до этого города. Но, несмотря ни на что, я не собиралась оставлять отца умирать в одиночестве.
«Ну и как ты собираешься решить проблему с бензином?» — спросил меня Джим.
«Буду просить, занимать или воровать», — ответила я.
У знакомых в Кингмане я поменяла несколько купонов на вяленое мясо, но это не изменило ситуацию. С собой в дорогу я взяла длинный шланг, канистру и Роз-Мари. Я была уверена, что все вышеперечисленные предметы и дочь мне в дороге очень пригодятся.
Дело было в середине лета, и испепеляющее солнце Аризоны раскалило крышу автомобиля настолько, что дотронуться до нее было невозможно. Мы двигались на юг, и дорога впереди «плыла» от поднимающегося вверх горячего воздуха. Роз-Мари была непривычно молчаливой.
