Затем частные речи и дела с разными членами Собора и с отправляющимися на службу катихизаторами.
5/17 июля 1895. Среда.
Отпустил старика диакона из Мориока Иоанна Сайкайси. Приходил он, по словам о. Бориса, допрашивать меня, зачем я возвращаю ему пожертвованные им Церкви 284 ен? Пожертвовал он эти деньги в 1879 году, состоя тогда уже лет шесть–семь на содержании Церкви. Получал он с того времени ежемесячно от Церкви (то есть от Миссии) по шестнадцать ен. Но в прошлом году потребовал по восемнадцать; и священник Борис Ямамура настаивал на его требовании, потому–де, что он свои деньги принес в дар Церкви. Вот уж что называется «еби–о мотте тай — о цуру», даже еще больше, потому что «еби» считается до сих пор не тронутым. Написал я тогда о. Борису сосчитать, во сколько крат Сайкайси прожил церковных денег больше своего пожертвования; а диакону Сайкайси стал высылать, согласно его требованию, по восемнадцать ен, но из его собственного пожертвования, пока оно все будет переслано ему; потом же Церковь, уже не связанная с его пожертвованием, будет иметь свободу назначить ему содержание, сколько заблагорассудит. Собственно никакого содержания диакон Сайкайси, по своей службе, не стоит уже более десяти лет, ибо совсем ослабел — не физически, а душевно: ничего не помнит, ничего не может, обратился почти в дитя. Но Церковь не должна оставлять без помощи и своих инвалидов, и ему содержание будет назначено… Сайкайси, впрочем, не потребовал от меня никакого объяснения, а лишь благодарил за то, что я говорил о. Борису; сему последнему я объяснил на днях, что «пожертвование диакону Сайкайси возвращается потому, что он связывал Церковь; чрез столько лет и после таких ее собственных затрат на содержание Сайкайси ей напоминается, что она облагодеяна даром Сайкайси!»… О. Борис, спасибо ему, выразил это о. диакону так, что мне не пришлось говорить с ним о сем, — о. диакон оказался совершенно успокоенным и радостным.
6/18 июля 1895. Четверг.
Из Хакодате о. Петр Яисигаки пишет, что недавнее решение его христиан давать ему по десять ен в месяц, а не по двадцать два, как давали доселе, было делом пяти–шести незрелых умов и чтобы я исследовал дело. Но как же я стану исследовать? Решение пришло ко мне от всего Церковного Совета; это значит — упрашивать я должен: «Пожалуйста, дайте больше», — а они будут издеваться над ним и надо мной и торговаться или потребуют без всяких основательных причин: «Перемени нам священника». Я написал ему, что не имею ничего ответить, кроме того, что писал прежде, и чтобы он исполнил это. Получено письмо и от Матфея Като: жалуется на бедность, на долги — а получал двадцать пять ен в месяц при готовой квартире! Что всего хуже: задолжал Миссии сорок семь ен за церковные свечи, которые, как поставленный там от христиан церковным старостой, требовал отсюда для продажи христианам, но деньги за которые по выручке не уплачивал Миссии, а тратил на себя; долг этот так и пропадет, потому что как же взыщем его? Обещано ему двадцать пять ен — месячное жалованье в награду, и двадцать ен на дорогу, по сдаче им должности о. Петру — не удерживать же эти! Господь с ним! Так надувают и обирают Миссию все, не исключая посторонних людей, служащих у ней!
7/19 июля 1895. Пятница.
Целый день отпускал катихизаторов, кончивших здесь курс, на службу и говорил со священниками. О. Николай Сакурай, священник Хоккайдо, еще молодой, показывает немало доброй энергии; проговорил с ним с девяти утра до двенадцати. Между прочим, еще раз пахнул на меня из его рассказов дух Иннокентия, Великого Святителя Камчатского: рассказывая о христианах острова Сикотан, он удивлялся благочестию христиан старых, духу веры, живущему у них; молодые люди, уже нашей заботы и научения (или небрежения) ничего не знают о вере и мало являют благочестия, хотя и болтливы.
— Но отчего же старики не преподают вероучения детям? — спрашиваю.
— Старики не могут ясно выражать своих религиозных чувств и познаний, — отвечал о. Николай.
Это значит, что и старики начинают забывать то, что молоком матери всосали, будучи в епархии незабвенного Иннокентия.
Ныне Собором назначен туда тоже благочестивый из наших катихизаторов, Моисей Минато. Даст Бог, он за год успеет научить Закону Божию молодых и возобновить сведения о нем у стариков. Теперь уж все эти курильцы достаточно понимают японский язык, чтобы не затрудняться в усвоении того, что будет преподавать им катихизатор.
8/20 июля 1895. Суббота.
Рассылка писем катихизаторам и Церквам о произведенных переменах в распределении служащих. — Разговоры со священниками и наделение их иконами и крестиками.
Визит приехавшего в Посольство на службу молодого человека Поляновского, и рассказы его о молодом нашем Государе, — как все восхищены были желанием его «быть с народом», — о Сибири и безрелигиозности в ней.
Пение всенощной сегодня было одних больших певчих — подрегентов и причетников с Дмитрием Константиновичем Львовским во главе — трехголосное, которое понравилось мне несравненно больше, чем наше четырехголосное больших двух хоров, хотя оно и славится вообще. Пение сегодня какое–то успокаивающее, а не раздражающее, как пискотня дискантов, глубже вызывающее на молитву, а не порывами исторгающее ее. Настоящее церковное пение именно должно быть такое, как сегодня, а не искусственное, где каждый голос выделывает свою часть, стараясь только о выделке, а не о выражении.
После всенощной у меня исповедались оо. Оно и Мии и диакон Сергий Судзуки, а потом у о. Бориса — Павел Окамура, муж Варвары — иконописицы, воспитанницы Миссии. Варвара — образцовая жена, Павел был образцовым мужем до последнего времени. Взаимными трудами и талантами они уже приобрели порядочное состояние: она рисует, он литографирует, и мало–помалу у них образовалось лучшее в Токио литографное заведение.
Четверо детей уже у них, и старшей дочери скоро замуж пора. Вдруг Павла смутили приятели–язычники: «Как–де ты подчиняешься жене и до сих пор не изведал вольной гульбы?» И загулял Павел — любовницу завел, честным трудом приобретенных денег много истратил. В газетах было пропечатано обо всем этом, из них я и узнал о семейном несчастии Варвары. Но добрая жена–христианка сумела обратить мужа на путь опять. С месяц тому назад она мне говорила, что Павел очень раскаивается и стыдится. Ныне подтверждение тому и ручательство. Павел три раза приходил к о. Борису (которым пятнадцать лет тому назад первоначально был наставлен в вере), не заставая его; пред всенощной опять пришел и просил таинства покаяния. О. Борис спросил у меня, можно ли принять на исповедь, ибо ныне Павел не в его приходе, я, конечно, с радостью разрешил, дав понять, какие наставления должен сделать Павлу. После исповеди и прочтения молитв, в одиннадцатом часу вечера, Павел Окамура пришел ко мне радостный, уже разрешенный, — видимо, он уже на будущее время благодатию Божией застрахован от падения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
