Дошло до того, что ко мне подошли двое крепких нищих и сказали, что это их территория, и чтобы я валил отсюда, пока они мне ноги не поломали. Я послушался их и снова сменил место, но всё на той же улице.
Где-то через час они вернулись, и как я не старался, но заметили меня.
- Ты что не понял? - угрожающе сказал один из них.
- Всё, ухожу, - быстро пролепетал я.
- Теперь ты уползешь отсюда.
Они, набычившись, двинулись ко мне. Из оружия у меня был только суджере под мышкой - лохмотья ничего больше не могли скрыть. Я выхватил его и встал в оборонительную позу - кое-чему я натренировался у учителя по фехтованию. Не знаю, что заставило отступить нищих, моя угрожающая поза, или дорогой, странный кинжал с рубином в рукоятке.
Они посмотрели на него, потом на меня и, не сговариваясь, начали отходить. Отойдя подальше, о чем-то начали говорить, настороженно посматривая на меня, затем прекратили разговор и быстро ушли. К какому решению пришли нищие, я мог только догадываться, но до самого вечера они не появились, зато, как только начало смеркаться прикатила карета Дитриха.
Я огляделся и, не заметив прохожих, быстро перебежал дорогу, по плющу влез на стену и начал смотреть, как карета въезжает во двор. К моему облегчению Дитрих фон Бран вылез из нее и направился в дом. Это был самый важный момент. Если бы он не вернулся домой ночевать, то всё пошло бы прахом.
Я вернулся на свое место и начал ждать наступление ночи. С каждым часом огоньков в домах становилось все меньше, людей изредка проходящих по улице тоже, но появились патрули стражников. Мне приходилось прятаться в тени, чтобы они не прогнали меня.
Наконец я решил, что пора действовать. Стояла темная ночь, слабо освещаемая пробивающимися из-за туч лучами лунного света. В кустах лежал оглушенный мною фонарщик, который должен был зажечь масленый фонари, прикрепленные к столбам по обеим сторонам улицы. Сегодня его услуги были лишними.
Я подбежал к забору и достал спрятанные вещи, лихо перемахнул через забор и оказался во дворе. Я боялся, что на ночь хозяева могут выпустить собак, поэтому вел себе крайне осторожно и прислушивался к любому подозрительному шороху. В эту ночь мне помогал сам Проклятый, вряд ли конечно Единый. Собаки были, но они что-то грызли в другой части двора. До меня доносились лишь тихие повизгивания.
Низко пригибаясь, я бесшумно пересек двор и приблизился к дому. Сказывались мои навыки охотника и осторожность. Вкупе они принесли кое-какой успех. Никто меня пока не заметил, ни собаки, ни охранники. Сквозь звуки отчаянно бухающего сердца, я услышал тихий, женский голос, доносящийся из распахнутого окна второго этажа. Я подошел ближе и начал прислушиваться.
- Нас могут раскрыть, - говорила женщина взволнованным голосом, - так дальше не может продолжаться. Я больше не могу обманывать мужа.
- Ну, я же обманываю жену, - проговорил мужчина голосом Дитриха.
- А я так не могу! - почти прокричала женщина, и они начали ссориться.
Так продолжалось минут пять, которые я стоял в тени под окном и решал, что предпринять, пока собаки не учуяли меня или не наткнулись охранники. Сверху прозвучал шумный удар двери об косяк. Женщина убежала из комнаты и наступила тишина. Я решил действовать и уже приготовился карабкаться по стене к окну, как тут оно озарилось светом приближающейся свечи. Дитрих поставил канделябр со свечами на подоконник и приготовился закрыть окно. Я не мог упустить такой шанс, вытащил приготовленную стрелу, натянул ее и отпустил тетиву. Она вошла господину Дитриху фон Брану точно в горло. Он захрипел и упал куда-то внутрь комнаты. Сплошная импровизация удалась.
Я развернулся и приготовился покинуть место преступления, как врезался в широкую грудь, неслышно подошедшего человека. Видимо это был охранник, очень удивленный охранник. В свете луны я увидел его раскрывающийся для крика рот. Медлить было нельзя. Тело вновь приняло решение за меня. Рука выхватила из-под мышки суджере и вонзила в живот охранника. Он упал навзничь и начал стремительно засыхать, словно из него выкачивали всю жидкость. Рукоять суджере на миг помутнела, затем снова стала прозрачной. Я ощутил как ретраитур на мгновение потеплел. Передо мной была высохшая мумия, пару десятков секунд назад бывшая здоровым, крупным мужчиной.
У меня волосы встали дыбом от осознания того, что я сделал, но твердой рукой остановил панику. Тело оставлять здесь никак нельзя. Я вытащил суджере, засунул в ножны подмышкой и поднял тело. Оно оказалось очень легким после того процесса, что с ним сотворил суджере. Я перекинул мумию через забор, потом перелез сам. Схватив тело, я как самая трусливая мышь, пригибаясь, сливаясь с забором, побежал прочь от дома покойника Дитриха. Заголосили собаки. Очнулись животины.
Отбежав на приличное расстояние, кинул мумию в канаву. Она не желала тонуть, пришлось притопить ее тут же подобранными камнями. Не мешкая, я переоделся, выкинул лохмотья в ту же канаву и побежал в таверну. Ночные патрули я мастерски обходил, так же как и утром, полагаясь на слух, который улавливал бряцание их доспехов и оружия.
Добравшись до таверны, постучал в дверь, мне открыл все тот же слуга, что и утром. Он опять имел сонный вид. Я молча проскочил мимо и пошел к себе в комнату, стараясь выглядеть невозмутимо. Очутившись у себя, начал возбужденно ходить по комнате. Я убил двух человек, я убил двух человек! Мысли путались в голове, руки дрожали, ноги подгибались. Охранник спутал все карты. Если смерть Дитриха, я уже оправдал, то его еще предстоит оправдать. Ну, он же знал, на что шел? Конечно, знал. Охранников ведь убивают, если они окажутся не в том месте и не в то время.
Я глубоко вздохнул и попытался разобраться в мешанине чувств. Странно, но угрызения совести от смерти двух человек, меня уже почти не донимали, а вот волна страха возможного разоблачения набирала обороты. О чем я думал? Опытный, имперский сыскарь распутает это дело. Хотя... я ведь не оставлял нигде явных улик, меня могут опознать только лекари. Странного нищего, околачивающегося возле дома Дитриха они могут искать хоть до посинения, я не оставил ниточек ведущих ко мне. Всё указывало на какого-нибудь равнинника, у которого были счеты с фон Браном, или это вообще проделки Глауану.
Я сел на кровать и попытался успокоить дыхание. Никто меня не найдет, я всё сделал так, что комар носа не подточит. А если и выйдут на мой след, то это еще не скоро, я уже буду на равнине Перекати-Поле, а там легко можно и без вести пропасть, если уж совсем жаренным запахнет, или инсценировать собственную смерть. Вот-вот-вот, похоже, я нащупал тропку, которая может меня вывести не только из поля зрения сыскарей, но из-под бдительного ока графа. Почему я сразу не подумал об этом? Даже если сыскари не найдут меня, а они скорее всего не найдут, я все равно инсценирую свою смерть и графу ничего не останется, кроме как забыть обо мне. Зачем ему после моей "смерти" убивать моего отца? Если он думает так же как я, то незачем, он же ничего не знает, и не кажет носа из глухого угла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
