столь маниакально любимую девушку в объятиях другого мужчины, и он тоже взбесился. Лишь мельком Спицына видела, как Матвей кинулся к Горбовскому, чтобы отобрать девушку, отбить ее. Но Лев Семенович одной рукой остановил его порыв, вновь откинув Матвея от себя. Парень поднялся и в этот раз. Даже не отряхнувшись, он с низкого старта бросился на Горбовского, и тому пришлось оттолкнуть Марину, чтобы принять удар.
Спицына знала, что Горбовский сильнее и опытнее, но и за Матвея не переживала – в его глазах плескалось такое безумие, что становилось страшно. Он был в состоянии аффекта. Уже через десять секунд Лев одним точным ударом повалил охамевшего поклонника своей практикантки на асфальт, набросился сверху и сдавил ему горло, прижимая корпус к земле и не позволяя приподняться.
– Она – моя, – сказал он и надавил локтем и коленом со всей своей недюжинной силой.
Матвей застонал от боли, и лишь тогда Горбовский опомнился, что бьет собственного студента, а это не слишком педагогично. Лев Семенович поднялся на ноги и отошел на несколько шагов. Гнев, злость, агрессия – отхлынули, как вода после прилива. Разум очищался, странное затмение рассеивалось. Бессонов тяжело поднялся на ноги, держась за лицо обеими руками. В этот раз у него не было сил лезть на рожон, и парень решил убраться подобру-поздорову. Шатаясь, он в полусогнутом состоянии побрел прочь.
Горбовский повернулся и обнаружил, что Марина сидит на корточках, уткнувшись головой в колени, обхваченные руками, и плечи ее вздрагивают. А еще она плакала, что окончательно поставило защитника в тупик. Спицына плакала, потому что, наконец, осознала, как давно и как крепко она любит Льва Семеновича. Похожая мысль посетила и Льва, но ему пока что было трудно ее принять.
– Марин, поднимайтесь, – сказал он погрубее, стараясь голосом и поведением сейчас загладить тот всплеск эмоций, когда он прижимал ее к себе, и, протянув руку, помог Марине подняться на ноги.
Спицына наскоро вытерла лицо, виновато, как побитая собака, посмотрела в глаза Горбовскому и так ничего и не вымолвила. Не сумела.
– Я провожу Вас домой. Не факт, что он действительно ушел.
И они двинулись по аллее, чуть поодаль друг от друга, оба взбудораженные, ошеломленные, анализируя случившееся. Они шли и молчали, молчали тем же молчанием, которое возникло между ними, когда они отмывали пол от крови Гектора. За такое молчание можно полжизни отдать, ведь оно умеет роднить людей в разы сильнее, чем всяческие слова.
Шаг за шагом Лев Семенович с ужасом понимал, что больше не может вспомнить голоса покойной жены, не может воскресить в памяти ее образ. Еще недавно она попрекала его во снах, и теперь было понятно, за что. Алена чувствовала, что муж скоро забудет ее, и не хотела его отпускать точно так же, как он не отпускал ее целых семнадцать лет…
Только когда они подошли к Марининому дому, девушка заметила кровоподтек на скуле Горбовского, а также намек на рассечение брови.
– Господи, – остановилась она, поворачивая его к себе поврежденной частью лица. – Да у Вас же тут кровь! Как я сразу не увидела!
Лев Семенович провел рукой по лицу, но даже не посмотрел на ладонь.
– Чепуха, – заверил он.
Они стояли у входа во дворик под ярким фонарем и очень отчетливо видели друг друга.
– Прошу Вас, идемте за мной, присядьте и подождите меня, – Марина потянула его за собой, втаскивая во двор и двигаясь по направлению к той самой японской вишне. Было ощущение, что все преграды между ними просто разрушились. – Присядьте вот здесь, Лев Семенович, я сбегаю домой и принесу хотя бы перекись! Вы только не уходите никуда, ладно?
Горбовский отпирался, тем не менее, позволяя себя вести, якобы насильно. Все его сопротивление умещалось в словах, а не в действиях.
– Что Вы, не стоит, не нужно, я лучше пойду домой, – говорил он уверенно, но все же следовал за тонкой Марининой фигуркой.
Сев на качели, он остался ждать, когда Спицына ускользнула в подъезд, не переставая что-то щебетать без остановки и на ходу оборачиваться.
Неизвестно, какой мощности внутренний переворот произошел с Мариной за те несколько минут, что она взбегала по лестнице, носилась по пустой квартире в поисках льда, ваты и перекиси (отец уже уехал в ночную смену), возвращалась во двор. Но когда она вернулась, Горбовский понял, почему ему не хочется уходить отсюда.
Лев Семенович молча смотрел на Марину снизу вверх, когда она медленно подошла и приложила лед к его лицу. Он не улыбался, но и не был печален. Он думал, напряженно думал о происходящем, и вдруг ему расхотелось слушать только голос разума. Настолько необычной, непривычной была ситуация, в которой они оба в тот вечер оказались: сгущалась темнота, и он почему-то оказался во дворе своей практикантки, сидя на детской качеле под японской вишней. И Спицына, которую он несколько раз чуть не ударил, теперь с опаской смотрела ему в глаза и водила кубиком льда по поврежденной скуле и надбровной дуге. Горбовский не знал, что она ощущала, но мог поручиться, что ему-то уж точно все это крайне приятно.
Растопив льдинки о кожу Горбовского, Марина смочила ватку перекисью и приложила ее к ранке. В ответ последовала гримаса неприязни – защитник пошевелил бровью и чуть скривился. Стало слышно, как тихо зашипела перекись.
– Тебе больно, Лёв? – шепотом спросила Спицына, глядя ему в глаза и понимая, что они оба уже находятся в иной реальности, где старые взаимоотношения не имеют значения.
Горбовский молча перехватил и поцеловал ее ладонь.
Глава 18. Похороны
«Я заметил тогда, что чувство утраты и печали особенно сильно в дни прекрасной погоды, в особенно легком и прозрачном воздухе».
Г. Газданов «Вечер у Клэр»
Обычно в таких случаях бывает дождь, или хотя бы собираются на небе тяжелые хмурые тучи, чтобы выразить свое особое, природное сочувствие. Но в этот день было очень тепло и солнечно, небо было чистым, слепяще-синим, широким и просторным, как душа ребенка. Воздух стоял по-летнему прозрачный, невесомые солнечные лучи грели всё, до чего дотягивались. Строптиво шелестела жесткая листва в кронах тополей, роняющих остатки пуха.
Погода и пейзаж как будто специально, по чьей-то злой шутке, не соответствовали случаю. Как это возможно – такая прекрасная погода во время похорон? У всех собравшихся обстановка вызывала сильный когнитивный диссонанс. И это еще больше повергало в смятение и шок. Мало кому верилось в реальность происходящего. Провожали в последний путь Гектора Стивенсона.
Его богатырское тело, побывавшее на многих экспертизах после ЧП, наконец, отдали приехавшим из Америки родным. Отец и брат – такие же дородные, как и Гектор при жизни, черноглазые, крупные, бородатые, похожие на канадских лесорубов, – решили похоронить родственника здесь, в России.
