1 июня рано утром к нам подошло несколько каноэ с дикарями, которых мы прежде не видели. Лодки их были разной величины, три из них имели паруса, что встречается здесь не часто. Парус представлял собой большую треугольную циновку и одним концом крепился к мачте, другим — к шесту; они соединялись внизу под острым углом и очень легко могли подниматься и убираться. Верхняя, широкая часть паруса была украшена по кромке пятью пучками коричневых перьев. Днище лодки было сделано из выдолбленного дерева, борта же — из досок или планок. Эти планки они накладывают одну на другую и крепко соединяют, пропуская сквозь маленькие дырки шнуры из новозеландского льна, а зазоры плотно проконопачивают волокнами тростника (Typha latifolia). Среди них были двойные каноэ, то есть две лодки, соединенные поперечинами и бечевками. Другие, попроще, имели так называемый аутригер (выносной поплавок), то есть узкую доску, прикрепленную с одной стороны каноэ параллельно к нему при помощи поперечной перекладины, чтобы не дать лодке перевернуться. Все эти каноэ были старые и почти обветшавшие; ни одно из них не было украшено резьбой и росписью так богато, как те, что видел капитан Кук во время своего первого плавания на Северном острове этой земли. Однако в основном устройство их точно такое же; например, на носу у всех было вырезано бесформенное человеческое лицо, все имели высокую корму, весла с заостренной лопастью.
Владельцы этих лодок привезли на мену различные украшения, большей частью вырезанные из кусков зеленого Lapis nephriticus; некоторые из них по форме были для нас в новинку. Одни — плоские, с острыми лезвиями, как у топора, другие — длинные, тонкие — служили серьгами, третьи — отшлифованы в виде маленьких зубил и вставлены в деревянные ручки; наконец, были вырезанные с большим тщанием сидящие на корточках фигуры, лишь отчасти напоминающие человеческую, обычно с огромными глазами из перламутра. Это украшение, называемое э-тигхи, носили на груди при помощи надетого через шею шнура как мужчины, так и женщины; мы предположили, что оно должно иметь какое-то религиозное значение[222]. Среди прочего они сбывали нам доходящие до колен передники из плотной ткани, отделанные красными перьями, по краям отороченные белой собачьей шкурой и украшенные кусочками раковины «морское ухо». Этот наряд женщины надевали во время танцев. Мы приобрели также много рыболовных крючков, довольно бесформенных, сделанных из дерева и на конце снабженных кусочком зазубренной кости, по их словам, человеческой. Кроме тигхи многие носили по нескольку шнуров с нанизанными человеческими зубами. Они, однако, отнюдь не считали таковые бесценными, как утверждалось в описании предыдущего плавания капитана Кука, и охотно выменивали их на железные изделия и другие мелочи.
В лодках было много собак; видимо, они очень ценили этих животных, так как каждый держал свою на веревке, обвязанной вокруг туловища. Это была длинношерстная порода с острыми ушами, очень напоминавшая обычных овчарок или chien de Berger графа Бюффона (см. его «Естественную историю»), окраски самой разной: пятнистые, черные или, наоборот, совсем белые. Их кормили исключительно рыбой, то есть в этом отношении собаки жили так же, как их хозяева; правда, эти питались еще и мясом собак, а шкура их шла на разные украшения и предметы одежды. Мы приобрели у них несколько, но старые не захотели у нас жить, они тосковали и не принимали еду; молодые, напротив, очень скоро привыкли к нашей пище[223].
Нескольких новозеландцев, поднявшихся тем временем на корабль, повели в каюту, где им преподнесли подарки; однако ни один не проявил при этом ни удивления, ни интереса, как это было у наших друзей из бухты Даски. Лица у некоторых были разрисованы особым образом глубоко надрезанными спиральными линиями; у одного рослого крепкого мужчины средних лет эти отметины так глубоко были врезаны в кожу, составляя сплошной рисунок на лбу, носу и подбородке, что борода, обычно у них очень густая, у него состояла лишь из нескольких разрозненных волосков. Звали его Трииго-Вайя; он, видимо, пользовался среди остальных уважением, как никто другой из приходивших к нам до сих пор.
Из всех наших товаров они охотнее всего брали в обмен рубахи и бутылки; последние они ценили особенно высоко, должно быть потому, что у них не было других сосудов для хранения жидкости, кроме маленьких калебас, то есть тыкв, которые росли только на Северном острове, а здесь, в проливе Королевы Шарлотты, имелись лишь у немногих. При любом обмене они старались не остаться в накладе и заламывали очень высокие цены на всякую мелочь, однако не огорчались, если получали меньше, чем требовали. Некоторые, будучи в особенно добром расположении духа, исполнили для нас на корме хейву, то есть танец. Они сняли свои мохнатые верхние одежды, стали в ряд, затем один завел песню, вытягивая при этом попеременно руки и сильно, чуть ли не с яростью топая ногами. Все остальные подражали его движениям и время от времени повторяли последние слова его песни, что, видимо, служило своего рода рефреном. Можно было различить здесь нечто вроде стихотворного размера, но трудно сказать, были ли это рифмованные стихи. Голос у запевалы был довольно скверный; мелодия его песни, до крайности простая, состояла из чередования лишь немногих звуков[224]. Вечером все индейцы уплыли туда, откуда прибыли.
На другое утро мы сопровождали капитанов Кука и Фюрно в бухты Ост-Бей и Грас-Коув, где набрали полную лодку противоцинготных трав, а заодно еще раз попытались сделать кое-что для туземцев. Как уже говорилось, мы всюду сажали полезные европейские злаки и коренья; теперь же мы захотели обогатить дикарей и животными, которые впоследствии могли бы сослужить службу местным жителям и будущим мореплавателям. С этой целью капитан Фюрно уже выпустил в бухте Каннибал-Коув одного кабана и двух свиней, дабы они размножились в здешних лесах. Мы же оставили тут козла и козу, которых высадили на берег в пустынной части бухты Ост-Бей. Эти места были избраны потому, что здесь наши новые колонисты, судя по всему, были бы в наибольшей безопасности от местных жителей, единственных, кого им следовало опасаться. Ожидать от невежественных новозеландцев рассудительности, которая позволила бы им понять пользу от размножения этих животных, конечно, не приходилось.
В районе бухты Грас-Коув мы увидели в воде большое животное. Судя по величине, это был морской лев, однако мы не смогли подойти к нему достаточно близко, чтобы застрелить и рассмотреть как следует[225]. Если это был действительно морской лев, то он, а также маленькая летучая мышь, которую мы встретили в лесах, да еще здешняя домашняя собака увеличивают число новозеландских млекопитающих до пяти. Вряд ли этот список может существенно пополниться; мы, сколько ни искали, не нашли в дальнейшем ни одного нового животного. Мы обошли лес вдоль и поперек и не только собрали изрядный запас дикого сельдерея и ложечницы, но и обнаружили несколько новых растений и птиц, после чего поздно вечером возвратились на корабль.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
