Она смолкла и положила руку на золотистые кудри Лео, затем нагнулась и поцеловала его в лоб с самозабвенной нежностью, которая глубоко тронула бы меня, не бушуй в моем сердце буря ревности!
Глава XVIII. Уходи, женщина!
Молчание длилось недолго, всего минуту. По ангельскому выражению лица Айши — иногда она выглядела сущим ангелом — можно было предположить, что все ее существо переполнено ликованием. Но тут вдруг она задумалась, и ангельское выражение ее лица сменилось на другое, прямо противоположное.
— Да, совсем было запамятовала, — сказала она, — эта женщина… Устане… Кто она для Калликрата — служанка или?… — Ее голос задрожал и прервался.
Я пожал плечами.
— По-видимому, по обычаю амахаггеров, она его жена. Но точно я не знаю.
Она потемнела, как туча. Я понял, что, несмотря на свои годы, она отнюдь не защищена от ревности.
— Если так, — сказала Айша, — ее следует немедленно казнить.
— За какое преступление? — в ужасе спросил я. — Если за ней и есть вина, то та же, что и за тобой, о Айша! Она любит человека, который принимает ее любовь: в чем же состоит ее грех?
— Ты поистине глупец, о Холли, — ответила она с досадой. — Ты спрашиваешь, в чем ее вина? Да в том, что она стоит между мной и моим желанием. Я знаю, что могу отобрать его у нее; есть ли на земле такой мужчина, о Холли, который мог бы противостоять моим чарам? Мужчины хранят верность лишь до тех пор, пока искушения обходят их стороной. Но бывают такие сильные искушения, которым они не могут противиться. Для каждой веревки есть свой предел натяжения, есть подобный предел и для мужчин, они не выдерживают слишком сильного искушения. Страсть для мужчин — то же самое, что золото и власть для женщин, поистине непосильное бремя. Поверь мне, даже в этом вашем раю женщины будут несчастны, если небесные девы окажутся прекраснее их, и никто из мужчин даже не посмотрит в их сторону, рай станет для них адом. Женщины покупают мужчин своей красотой, лишь бы у них было достаточно очарования, а женскую красоту всегда можно купить за золото, лишь бы его хватило. Так было в мои дни, и так будет до скончания времен. Этот мир, мой Холли, — огромный базар, где любой товар достается тому, кто предлагает за него самую высокую цену, только вместо денег там в ходу желания.
Эти циничные рассуждения, хотя и вполне уместные в устах такой старой и опытной женщины, как Айша, неприятно меня поразили, и я с досадой ответил, что в нашем раю не существует ни женитьбы, ни замужества.
— Ты хочешь сказать, что иначе рай не был бы раем? — язвительно заметила она. — Как тебе, Холли, не стыдно думать так плохо о нас, бедных женщинах! Стало быть, именно отсутствие брака отличает рай от ада? Но хватит об этом. Сейчас не время для споров и состязаний в остроумии. Почему ты такой заядлый спорщик? Уж не из нынешних ли ты философов?… Что до этой женщины, то она должна умереть. Конечно, я могу отобрать у нее возлюбленного, но, покуда она жива, он, возможно, будет думать о ней с нежностью, а этого я не могу стерпеть. Я должна безраздельно царствовать в мыслях моего господина, другим там не место. Пусть эта женщина довольствуется тем, что у нее было: не лучше ли один час любви, чем столетие одиночества, — ее поглотит ночь.
— Нет-нет, — вскричал я, — это было бы злодеянием, а злодеяние может породить только зло. Ради своего же собственного блага откажись от этого намерения.
— По-твоему, о глупый человек, устранение препятствий, мешающих нам достичь своих целей, является злодеянием? Тогда вся наша жизнь — сплошное злодеяние, мой Холли, ибо изо дня в день ради ее продления мы губим других: в этом мире выживают только сильнейшие. Слабые обречены на погибель, земля со всеми своими плодами принадлежит сильным. На каждое выросшее дерево приходятся десятки засохших, такова цена выживания сильных. На пути к могуществу и власти мы переступаем через тела павших неудачников; свою еду мы вырываем изо рта у голодающих младенцев. Так уж устроен мир. Ты утверждаешь, что злодеяние порождает только зло, но тут ты заблуждаешься, ибо у тебя недостает опыта, злодеяние может приносить много добра, а благодеяние — много зла. Жестокая ярость тирана оказывается благословением для тысяч следующих за ним людей, а кротость святого приводит к порабощению целого народа. В своих поступках человек руководствуется добрыми или дурными побуждениями, но он не ведает, какие плоды могут принести его моральные принципы; свои удары он наносит слепо, куда ни попадя, и, оплетенный паутиной обстоятельств, не может действовать разумно, с надлежащей предусмотрительностью. Добродетель и порок, любовь и ненависть, ночь и день, сладость и горечь, мужчина и женщина, небо над нашей головой и земля у нас под ногами — все это существует лишь попарно, и кто может сказать, каково предназначение каждой из составных частей этих пар? Уверяю тебя, что это рука самой судьбы объединяет их, чтобы они могли нести бремя своего предназначения; все это нанизано на одну веревку, где нет ничего лишнего, только необходимое. Поэтому нам не следует говорить, будто это вот зло, а это добро, будто тьма вызывает неприязнь, а свет привлекает своей красотой, ибо в глазах других то, что нам представляется злом, может воплощать добро, тьма кажется прекраснее, чем сиянье дня, — или таким же прекрасным. Слышишь, мой Холли?
Спорить с подобной казуистикой было бесполезно. Ее аргументы, если довести их до логического завершения, полностью отметали мораль в нашем понимании. Но наш разговор дал мне новую пищу для страха: перед чем остановится существо, не связанное никакими людскими законами, не скованное моральными убеждениями, пониманием справедливости и несправедливости? А ведь совесть подсказывает, что и наши моральные убеждения, и наше понимание справедливости и несправедливости, хотя в них много пристрастного и условного, все же основываются на прочном фундаменте личной ответственности, отличающей людей от животных.
Но я очень боялся за любимую и уважаемую мною Устане, которой ее могущественная соперница угрожала жестокой расправой. И я опять воззвал к Айше:
— Мне трудно с тобой спорить, но ты же сама говорила, что каждый человек должен жить по своим собственным законам и следовать велениям своего сердца. Неужели в твоем сердце нет ни малейшей жалости к той, кого ты намерена убрать со своего пути? Только что ты радовалась возвращению твоего, как ты полагаешь, суженого, радовалась, что вырвала его из челюстей смерти. И ты хочешь ознаменовать это счастливое событие убийством той, кто его любит и кого, может быть, любит он сам, той, что спасла ему жизнь, когда твои рабы уже готовились заколоть его копьями, и спасла ему жизнь, как теперь ясно, для тебя? И еще ты говорила, что некогда жестоко расправилась с этим человеком, убила его собственной рукой из ревности к египтянке Аменартас, его возлюбленной.
