— Вызови ко мне немедля бойца особой сотни Катерину!
— Слушаюсь, отец-боярин!
Лука исчез за дверью, а Ропша подошел к окну, вдохнул всей грудью свежий майский воздух, наполненный ароматами цветущих яблонь. Глядя на кровавый закат, он в сотый раз задал себе все тот же вопрос: имеет ли он право посылать людей на смерть? Особенно таких юных, как Михась, Желток и Разик, только-только встретивших свою первую любовь. Он прекрасно понимал, что достаточно лишь одного его слова, и он сам, и все его «дворовые люди», и в общем-то случайно оказавшийся в атакованной столице десяток бойцов уйдут в северные леса, сохранят свою жизнь. Ропша вновь не находил ответа на этот проклятый вопрос, ощущая, словно чья-то холодная когтистая лапа безжалостно сжимает его сердце.
Раздался стук в дверь, и тяжелая створка распахнулась, бесшумно скользя на хорошо смазанных кованых петлях.
— Отец-боярин! Боец особой сотни Катерина по твоему приказу прибыла!
Катькин голос звучал звонко и даже весело, переполненный энергией юности.
— Присаживайся, дочка, — произнес боярин печально и сурово. — Будет у нас с тобой тайный военный совет.
* * *
Князь Воротынский со свитой всего из пяти всадников наконец-то преодолел бесконечный, казалось, лабиринт улочек и переулков московских посадов и выехал на широкую и относительно прямую улицу, именовавшуюся Большой Ордынкой или попросту Большой улицей, переходившей своей южной оконечностью в Серпуховскую дорогу. По его предположениям там, верстах в пяти за окраиной Москвы, в чистом широком поле поперек Серпуховской дороги, должен был развернуть навстречу неприятелю свои полки большой воевода князь Иван Бельский. Но, проскакав по Большой улице четверть версты, Михайло Воротынский, к своему изумлению, увидел многочисленных ратников в полном вооружении и доспехах, весьма основательно расположившихся за рогатками, заборами, избами и сараями по обе стороны проезжей части. Они явно занимали здесь оборону и, судя по всему, не собирались двигаться навстречу неприятелю. Осадив коня возле перегородившей улицу рогатки, князь привычным начальственным тоном обратился к сидевшему прямо на обочине пожилому пешцу в видавшем виды, но начищенном до блеска и ладно сидевшем на нем шеломе:
— Чьего полка будешь, ратник?
Пешец, жевавший краюху хлеба, повернул голову, увидел золоченые доспехи, красный плащ и поспешно, но без суеты встал, опираясь одной рукой на древко копья и пряча вторую руку, в которой держал хлеб, за спину.
— Большого полка князя Ивана Бельского! — чуть глуховатым голосом, но громко и отчетливо ответил он.
— Что ж ты, старый опытный воин, так вот сразу все выкладываешь незнамо кому? — слегка пожурил его князь.
— Как это незнамо кому? Я ж с тобой, Михайло Иванович, в позапрошлом годе на Оке-реке под Рязанью был, хана крымского в хвост и гриву бил! — с достоинством ответил ратник.
— Извини, братец. Вот возьми — за Рязань! — Князь протянул ему серебряную монету. — Ты тут, насколько я понял, в прикрытии. Тогда ответь мне: далеко ли впереди стоит князь Иван с основными силами?
— Так, Михайло Иванович, весь наш полк прямо вот здесь и стоит! А воевода тоже тут, недалече, прям в своей городской усадьбе и расположился с полковой свитой и разрядным шатром. Ежели прикажешь, то я тебя туда, в княжескую усадьбу, тотчас провожу!
Воротынский не поверил своим ушам. Он непроизвольно дернул повод, и его конь взвился было на дыбы, но опытный всадник тут же укротил скакуна, и тот вновь встал смирно, лишь прядая ушами, фыркая и потряхивая головой. Князь за этот короткий промежуток времени, пока усмирял коня, овладел своими эмоциями и произнес ровным спокойным голосом:
— Спасибо, братец, я сам прекрасно знаю дорогу к хоромам князя Бельского.
Ласково кивнув на прощанье старому ратнику, князь Воротынский сделал знак своим людям и, резко развернув коня, погнал его вскачь по боковым улочкам туда, где среди цветущих яблонь обширного сада высились расписные маковки теремов богатой московской усадьбы большого воеводы.
Возле ворот княжеской усадьбы, распахнутых настежь, стоял усиленный караул, и ощущалась особенная суета, присущая полевому ратному стану, а отнюдь не мирному уединенному жилищу. Михайло Воротынский представился начальнику караула и, пустив коня шагом, въехал во двор, заполненный вооруженными людьми, пешими и конными, полковыми обозными телегами, пушками и пищалями. Спешившись у красного крыльца, князь кинул поводья сопровождавшему его порученцу и поднялся по крутым ступеням. Возле дверей, ведущих в хоромы, стоял еще один парный караул. Воротынский вновь назвал свое имя и должность и велел доложить о себе большому воеводе. Один из часовых приоткрыл створку, просунул в нее голову и сообщил кому-то о князе. Через некоторое время, не слишком большое, чтобы нанести обиду ожидавшему, но и не такое уж короткое, из дверей появился вестовой и предложил князю следовать за ним.
Войдя в большую столовую палату, князь Воротынский увидел князя Ивана Бельского, с ним дьяка Разрядного шатра и нескольких бояр и дворян из воеводской свиты, расположившихся за ломившимся от яств пиршественным столом. Воротынский, как положено по уставу, четким строевым шагом подошел к воеводе, сидевшему во главе стола, встал по стойке «смирно», отрапортовал:
— Князь Михайло Воротынский со своим полком левой руки прибыл в распоряжение большого воеводы! Вторым воеводой полка состоит князь Татев, находящийся сейчас в полку.
— Здравствуй, князь Михаил. — Воевода чуть привстал, изображая приветствие, и тут же вновь опустился в кресло. — Присаживайся к столу, вон туда, сразу за князем Мстиславским и боярином Шереметьевым, кои над полком правой руки начальствуют.
— Позволь, воевода, сперва о расположении неприятеля и наших войск осведомиться, о твоих намерениях на предстоящее сражение узнать да действия моего полка в сражении согласовать.
— Успеется, князь! — нахмурился Бельский. — Не забывай, кто здесь нынче большой воевода. А посему садись, не заставляй меня тебе дважды одно и то же повторять!
Михайло Иванович, молча проглотив обиду, прошел вокруг стола и опустился на указанное ему место, соответствующее его теперешнему положению в воинской иерархии.
— Поднимем кубки за здоровье великого государя нашего, дарящего безграничной милостью своей даже самых недостойных подданных! — торжественно провозгласил Иван Бельский очередную здравицу.
Большинство присутствующих, прекрасно понявших тонкий намек, содержавшийся в словах воеводы, усмехнулись в усы и, вставая из-за стола, украдкой бросили взгляды на князя Воротынского, только что возвращенного из ссылки. Михайло Иванович никак не отреагировал на эту предназначенную персонально для него колкость, граничащую с оскорблением. Со светлым лицом и радостной улыбкой он поднял свой кубок, выпил его до дна и хотел было присесть, но Бельский, которому дьяк успел что-то шепнуть на ухо, остановил его:
