Рывком натянув поводья, я повернул лошадь, а когда она заартачилась и попыталась свернуть на широкую дорогу к дому, хлестнул ее снова. Прижав уши, Руфа галопом рванулась по узкой тропе.
Тропа петляла и извивалась, так что почти сразу бег кобылы замедлился, перешел в тяжелую рысь. Тропа вела именно туда, откуда донесся до нас тот ужасающий вопль. Тропой почти не пользовались, и зимняя трава и вереск совсем заглушили ее, но даже при свете звезд было видно, что совсем недавно здесь кто-то проезжал. Почва была такой мягкой, что даже лошадь, идущая легким галопом, не создавала много шума.
Я напряг слух, надеясь, что Кадал последовал за мной, но не уловил ни звука. Только тут мне пришло в голову, что и он, и мальчик могли подумать, будто я, напуганный криком, ускакал домой, как меня и уговаривал Кадал.
Я заставил Руфу перейти на шаг. Гнедая охотно замедлила бег, высоко подняв голову и насторожив уши. Лошадь дрожала. Она тоже слышала крик. В трех сотнях шагов впереди показался просвет, и я подумал, что там, наверное, заканчивается лес. Мы осторожно приближались к опушке, но за деревьями на фоне неба ничего не двигалось.
Затем, так тихо, что мне пришлось всему обратиться в слух, чтобы не спутать звук с шелестом ветра или шумом моря, послышалась монотонная песня.
Мое тело словно покрылось мурашками. Теперь я понял, куда ушел Белазий и почему так напуган был Ульфин. Я понял, почему Белазий предупреждал:
— Не съезжайте с дороги и возвращайтесь до наступления темноты.
Я выпрямился в седле. Меня обдавало волнами жара, такими же мелкими, какими прокатывается рябь от ветра по воде. У меня перехватило дух, дыхание участилось. На какое-то мгновение мне показалось, что я поддался страху, но затем понял, что просто сильно возбужден. Остановив лошадь, я бесшумно соскользнул с седла и, заведя гнедую на три шага назад в лес, привязал повод к ветке и оставил Руфу под деревьями. Когда я ступил на поврежденную ногу, та отозвалась болью, но теперь уже вполне переносимой, и вскоре я позабыл о ней, быстро ковыляя к тому месту, где светлело небо и откуда доносилось песнопение.
9
Я был прав, полагая, что море недалеко. Лес обрывался на берегу морского залива. Деревья, подступившие к самой полоске пляжа, окаймляли его, казалось, со всех сторон, так что я сперва принял залив за озеро, но затем ощутил запах соли и увидел на прибрежной гальке принесенные приливом морские водоросли. Лес оканчивался на самом обрыве; обнаженные корни деревьев торчали из высокого глинистого берега, который год за годом подтачивали приливы. Узкий пляж был в основном галечный, хотя местами виднелись полосы светлого песка и серовато поблескивала скала, там, где сбегали струйками к морю мелкие потоки. Вода в заливе была гладкой как стекло, будто державшиеся последние недели морозы сковали ее льдом, а кромешную тьму вдали прорезала светлая полоса — там меж двумя мысами белым разбивался прилив. По правую руку — на юге — к вершине гребня карабкался черный лес, тогда как на севере, где местность была более пологой, большие деревья могли служить отличным укрытием. На первый взгляд лучшей гавани и не найти, но, присмотревшись внимательней, я заметил, что сам залив очень мелок и что сейчас, в самый пик отлива, из воды черными громадинами выступали осколки скал и валунов, блестевшие в свете звезд от влажных водорослей.
Посреди залива, почти в самой его середине, из-за чего я поначалу подумал, что это дело рук человека, возвышался остров. Точнее, островом он становился во время прилива; сейчас, когда вода стояла низко, стало ясно, что это скорее овальный полуостров, соединенный с берегом цепочкой камней. Эта грубая дамба, без сомнения, рукотворная, подобно пуповине, связывала остров с большой землей. В ближайшей из мелких бухт, укрытых дамбой, словно стадо тюленей, прикорнули на берегу несколько маленьких рыбачьих лодок.
Здесь, в низине у залива, все еще сохранился туман; он повсюду цеплялся за ветви деревьев, будто рыбачьи сети, развешанные для просушки. Над поверхностью воды туман редел и плыл лоскутами, медленно расползаясь в клочья, которые уносил легкий ветерок, потом сгущался в другом месте и снова плыл над водой. У подножия острова туман был таким густым, что сам остров, казалось, парил на облаке. Сияние звезд отраженным светом поднималось от серой пелены, и в этом призрачном свете был отчетливо виден весь остров.
Своей формой остров напоминал не правильный овал, а скорее яйцо, узким концом обращенное к дамбе. На дальнем его конце, который расширялся в сторону моря, на ровной площадке возвышался небольшой холм, столь же правильной формы, как и пчелиный улей. Основание холма было окружено кольцом из стоячих камней, разорванным лишь в одной точке — как раз напротив меня: широкий проем образовывал ворота, от которых тянулся похожий на колоннаду двойной ряд стоячих камней, и оканчивался у самой дамбы.
Ни один звук не нарушал мертвую тишину. Если бы не смутные силуэты вытащенных на берег лодок, можно было подумать, что вопль и песнопения — всего лишь плод моего воображения. Я стоял на самой опушке, обхватив левой рукой молодой ясень и опираясь всем весом на правую ногу. Мои глаза так привыкли к темноте, царившей под деревьями, что подсвеченный туманом остров был виден мне словно днем.
У подножия холма, там, где в него упиралась центральная колоннада, внезапно вспыхнул факел. На мгновение свет выхватил из темноты отверстие в склоне холма, а перед ним — фигуру факельщика, облаченного в белую хламиду. Теперь я увидел, что то, что я принял за клубы тумана в тени каменных арок, на самом деле было рядами неподвижных фигур, также в белом. Когда свет факела взметнулся выше, до моего слуха вновь донеслось песнопение, очень тихое, с незнакомым мне бессвязным распевом. Затем факел и факельщик стали постепенно опускаться под землю, и я понял, что от отверстия в глубь холма уходят ступени. Остальные фигуры, смешав ряды, двинулись следом за ним, на мгновение столпились у входа, а затем исчезли, словно дым, затянутый за заслонку печи.
Песнопение продолжалось, но было таким слабым и приглушенным, что напомнило мне гудение пчел в зимнем улье. Мелодии не было слышно, в дрожании воздуха только слегка отдавался ритм. Это биение можно было скорее почувствовать, чем услышать, и оно становилось все напряженнее и быстрее, а вместе с ним убыстрялось и биение моего собственного сердца…
Внезапно все кончилось. Наступила мертвая тишина; но эта тишина была такой напряженной, что у меня к горлу подступил комок, и я сглотнул. Неожиданно я обнаружил, что давно уже вышел из-за деревьев и теперь стою на высоком берегу, забыв о боли, широко расставив ноги, которые, казалось, вросли в землю, и все тело словно напряглось, стремясь впитать ее силу, как деревья корнями впитывают из нее живительные соки. Подобно ростку дерева, пробивающемуся из-под земли, во мне нарастало возбуждение. Неведомыми путями оно вырывалось из глубин острова, текло по пуповине дамбы и наполняло мои плоть и душу, потому, когда наконец раздался крик, мне показалось, что он извергся из моего собственного горла.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
