— У Вас много детей?
— Четверо.
— Вы кого-нибудь любите из них больше, чем других?
— Да.
— Можете рассказать, как получилось, что Ваш любимый ребенок более любим, чем другие?
— Я не хотел бы на этом останавливаться.
— Вы согласны, что дети нас не любят, даже когда хотят, не умеют любить родителей?
— Не согласен.
— Ваш любимый ребенок отвечает Вам взаимностью?
— Да.
— Как Вы заслужили эту любовь, Вы знаете, почему он Вас любит?
— Ко мне все дети относятся хорошо, я на них не в обиде. У нас с женой хорошие отношения с детьми. Со старшей дочерью были трудности, потому что я развелся с ее матерью и женился на другой. Один из сыновей мне наиболее близок.
— Как Вам необходима музыка? Вы не чувствуете, что умрете через несколько дней, если не будете слушать музыку?
— У меня порок — я не очень хорошо слушаю музыку. Только ту, которая навеяна детством. Люблю русский романс, еврейские народные песни, которые пела в детстве мне бабушка. У меня примитивный музыкальный вкус. Я очень люблю живопись и немного понимаю в ней.
— Последний вопрос. Чего Вам всегда недоставало в жизни?
— Моя жизнь, литературная жизнь, сложилась трудно. Я из Одессы приехал в Москву в 1929 году. Печататься было трудно, потому что были очень высокие требования. И вот меня, в мои семнадцать-восемнадцать лет сразу напечатали толстые журналы!
— Простите, я Вас перебью. Умоляю, ни в коем случае никакой биографии! Так чего Вам недоставало?
— В 1932 году, в год коллективизации меня перестали печатать и двадцать пять лет не печатали.
— То есть, если бы печатали, Вы бы обладали всем, что желаете?
— Не знаю, чего бы мне недоставало, если бы меня печатали…
— В чем причина Вашего жизнелюбия? Из какого источника Вы пьете?
— Сейчас, как раньше пели комсомольские песни, часто стихотворцы упоминают слово «Бог». Я с детства религиозен. Мой отец был социал-демократ, меньшевик и в Бога не верил. Я поступил в хедер против его воли. С детства был верующим неизвестно почему. Вера в Бога — вот мой источник.
— Какое я на Вас впечатление произвел? Дайте мне характеристику.
— Впечатление необразованного человека.
— Постараюсь подучиться, а Вы будете здоровый, такой же веселый и умный — тогда снова поговорим через год?
— Ради того, чтобы прожить еще один год, согласен.
Виталий Вульф
ВЫ ГОВОРИТЕ ГЛУПОСТИ
— Для громкого начала, скажите, Вы сами себе еще не надоели?
— Нет.
— Вы не будете возражать, если какой-нибудь великий поэт моими устами будет задавать вопросы?
— Как он мне может задавать вопросы?
— Сейчас объясню. Вот стихотворение «Гостю»: «Входя ко мне, неси мечту // Иль дьявольскую красоту // Иль Бога, если сам ты Божий, // А маленькую доброту, // Как шляпу, оставляй в прихожей. // Здесь, на горошине Земли // Будь или ангел, или демон, // А человек? Иль не затем он, чтобы забыть могли»… Здесь с десяток вопросов…
— Я не увидел ни одного.
— Когда к Вам кто-то приходит, что Вы хотите, чтобы он принес с собой?
— Никогда не задаю себе такого вопроса.
— Может, чтобы он был естественным?
— Человек всегда должен быть естественным.
— Когда Вы к кому-то приходите, Вы что несете с собой, кроме естественности?
— Я только естественный. Никогда не занимаюсь таким расщеплением поступков, сознания. Не общаюсь с тем, кто мне неинтересен.
— А кто Вам интересен?
— Минуточку. Это просто прием, а не вопрос. Прием, не очень плодотворный для серьезной беседы. Человек должен быть естественным, хотя это самое трудное. По роду моих занятий мне приходится иметь дело с большим количеством людей, но мало людей приходит ко мне в дом. Я не очень подпускаю к себе. Я избирателен, наверное, кроме того, мне просто некогда…
— Кроме Вашего дома, что-нибудь объединяет людей, которых Вы пускаете к себе?
— Это просто круг близких друзей, с которыми я соединен много лет.
— Вы можете и теперь еще подружиться с кем-то?
— Да, почему бы и нет.
— Благодаря каким-то качествам человека?
— Это никогда нельзя определить. Контакты, которые возникают между людьми, невидимы миру. Возникают в силу самых разных ситуаций и условий. Бывают короткие дружбы, которые возникают и исчезают.
— Самая длительная дружба у Вас с кем? Или это слишком интимно, как религия?
— Нет, почему же. Есть люди, с которыми я дружу более тридцати лет. Галя Волчек, мой близкий друг. Леня Эрдман, директор театра «Современник».
— У них есть общие черты характера?
— Нет, в характерах ничего общего. Но есть общий круг интересов. Они занимаются искусством, живут в мире театра, и театр составляет средоточие их интересов. Поэтому мы как-то проходили вместе все эти годы.
— Осмелитесь Вы назвать имя человека, если он есть, который популярен, умен, весьма достойный, а Вы его не переносите? Дружбы которого Вы не искали?
— Надо прямо сказать, я вообще не искал чьей-то дружбы. Вопрос не вполне понятен. Среди моих друзей не может быть людей, мне несимпатичных. А среди людей, которые, также как и я занимаются искусством, но мне несимпатичны, такие, разумеется, есть.
— Представьтесь, кто Вы. Расскажите о себе.
— Не люблю говорить. Как-то очень трудно… Я театральный переводчик, эссеист, литератор, ведущий телевизионных программ, доктор наук, профессор…
— Искусствоведения?
— Нет, я доктор исторических наук. Много перевел в своей жизни пьес, более двадцати. В этом сезоне, наверное, в Москве идет пьес девять в моем переводе. Я написал довольно много больших книг, четыре крупные работы. Очень много статей за жизнь. Работаю на телевидении пять с половиной лет.
— А какой у Вас характер?
— Сложный.
— Кроме Волчек и Эрдмана — еще кто-нибудь Вам близок?
— Таких близких, как они, наверное, нет. Еще Наташа Завальнюк.
— Вы не знаете, что думает о Вас Волчек? Каким Вас видит?
— Никогда не спрашивал. Главное не то, что я думаю о них или что они обо мне думают. Главное, что я их люблю и они любят меня.
— Давайте попробуем катаньем, когда мытьем не получается. Что есть такого в Волчек, чего нет в Наташе?
— Нет, я не могу отвечать на такие вопросы. Они слишком абстрактные. Все люди разные, разные по характеру. Что я буду спрашивать: «Как ты ко мне относишься?» Если бы плохо относился, не дружил бы. Или наоборот. Я могу сказать одно, что такая постановка вопроса неточна и неверна.
— А я заключаю, что Вы очень скрытный человек. Ничем другим я не могу объяснить, что Вы, имея трех необыкновенных друзей, не умеете самому себе и мне заодно сказать, чем они отличаются?
— С какой стати, давая Вам интервью, я должен давать характеристики трем людям, которых Вы не знаете? Я их люблю очень, и этого достаточно.
— Почти убедили, но объясните вот что. Недавно я слышал, как Вы по телевидению прекрасно рассказывали о балерине Нине Тимофеевой.
— Об этом — пожалуйста. Я специально ездил в Израиль и делал передачу о ней. Я помню, как она танцевала. Я был большим поклонником ее таланта. Она — человек трагической судьбы. В 90 году она уехала — не в эмиграцию, а по контракту.
— Ваш рассказ будет напечатан?
— Нет. Книга — это совсем другой жанр.
— Вы записываете все то, что рассказываете?
— Нет, никогда. Потому что я, во-первых, написал. И потом устный жанр и письменный — разные вещи. Если человек выступает по телевидению и рисует чей-то портрет, то это устный рассказ, подчиненный законам устного жанра. А когда я буду писать, например, о Нине Тимофеевой, то это литературный портрет, который будет совершенно не похож на устный.
— А учиться мастерству нужно одинаково долго — и устного рассказа и письменного?
— Вопрос о мастерстве — тема совершенно другая.
— Вам не хочется тратить время на то, чтобы понять нечто Вам неизвестное?
— Я делаю то, что умею и достаточно много умею. Но также я учусь новому как каждый человек, который профессионально занимается каким-то делом.
— Мне казалось, что это так легко, все артисты написали свои воспоминания.
— Это не значит, что они написали хорошо. Воспоминания — не всегда литературные произведения.
— Вы в ужас приходили от каких-нибудь воспоминаний? Ширвиндта или Гурченко?
— Ширвиндта не читал, а «Аплодисменты…» Гурченко очень хорошая книга.
