— Скажи на милость!.. Стой. Проехал бы, а ты стой!.. Тьфу!..
— Поговори, поговори еще у меня! Вот запишу — будешь знать тогда!
«Запишу» — самая страшная угроза для всех возниц. А Силантьич уже на «ваньку», который влез в самую сутолоку и путается:
— Ты куда, ты куда залез?!
«Запишет!» — мелькает в голове у «ваньки», и он, нахлестывая клячонку, старается удрать от постового. Но вот все направлены как следует, порядок восстановлен, и Силантьич опять становится на одном месте, в центре перекрестка, зорко поглядывая по сторонам за движением. Прямо на постового двигаются сани с сидящей в них барыней.
— Куда же ты? — трогая по спине извозчика каким-то свертком, взволнованно говорит барыня. — Налево, мне налево надо!..
— Без тебя знаю, что налево! — зло огрызается извозчик-зимовик.
— Так что же ты не повертываешь?..
— А это что? — показывает возница на постового. — Не видишь, статуй-то стоит?.. Он те повернет! Его, ровно тунбу, объезжать надоть!..»
Согласно Инструкции, постовой должен был следить за тем, чтобы подводы «… держались правой стороны и объезжали городовых». Что же касается грозного слова «запишу», то, говоря современным языком, оно означало составление протокола о нарушении правил дорожного движения. Каждый извозчик, перед тем как разъезжать по улицам Москвы, должен был представить для осмотра полицией свое транспортное средство. Если техническое состояние экипажа или телеги, упряжи и униформа извозчика не вызывали нареканий, возница получал жетон с номером. Протокол с указанием этого номера поступал к обер-полицмейстеру, и он своей властью наказывал нарушителя денежным штрафом или отсидкой в «кутузке». С 1896 г. от городовых стали требовать, чтобы они в первую очередь активно регулировали движение, а уже потом «записывали». Автором нововведения был генерал Д. Ф. Трепов:
«При объездах в разных частях города я обратил внимание, что постовые городовые, за небольшими исключениями, относятся совершенно безучастно к упорядочению экипажного и ломового движения по улицам, ограничиваясь, по-видимому, одним лишь записыванием №№ извозчиков или фамилий кучеров, замеченных ими в нарушении обязательных постановлений о порядке езды по городу. Объясняя подобное отношение постовых городовых недостаточным подниманием лежащих на них обязанностей, предлагается участковым приставам разъяснить подведомственным им чинам полиции, что они обязаны не только преследовать нарушителей обязательных постановлений о порядке езды по городу, но и не допускать отступлений от требований, установленных указанными обязательными постановлениями, поэтому чины полиции должны принимать прежде всего зависящие меры к упорядочению экипажного и ломового движения по улицам, а затем уже записывать номера извозчиков и фамилии кучеров, которые будут замечены в нарушении обязательных постановлений или же откажутся исполнить основанное на этих обязательных постановлениях требование полиции».
Вскоре обер-полицмейстер вменил постовым еще одну обязанность: помогать при переходе с одной стороны улицы на другую старикам, женщинам и детям. Городовым для содействия нуждавшимся в пересечении проезжей части даже разрешалось сходить с постов.
Кроме регулирования уличного движения, постовому приходилось выполнять обязанности справочного бюро. Нумерация домов по порядку и соответствующие ей указатели были введены в 1907 г., а до этого ориентиром служили фамилии домовладельцев. Чтобы найти нужный дом, приходилось расспрашивать почтальонов, дворников и городовых — в частности, того же Силантьича:
«А к «статуи» беспрестанно подходит разношерстная публика со всевозможными расспросами: «Где дом купца Ахова?», «Куда пройти в Кривой тупик?» — и т. п.
Вот, например, подошла деревенская баба, с котомкой и мешком за плечами.
— А скажи ты мне, служива-ай! — слезливо просит баба. — И где, тутотка, найтить мне Авдотью Сипуновскую?.. Тебя, вишь, велели поспрошать?..
— Какую Авдотью Сипуновскую?..
— Нашу… дерявенску.
— Да кто она?..
— Дуняша-то?.. Плюменница она мне, плюменница, родимый! Отец-то ейный братом мне родным доводится. Только я, стало быть, в Вертуновку отдадена была, а брат-то в Сипуновке… Недалеча-а! Вот приехала я по чугунке, да цельный день не емши путаюсь у вас тут! Кого не спрошаю, никто не сказывает, и где Дуняша прожива-аить! — чуть не плачет баба.
Зло и досада разбирают Силантьича на бабу, а помочь все-таки надо.
— Ах, глупая! Ведь здесь не в Сипуновке! Здесь, чай, сто-ли-ца! Нешто без адреса найдешь свою Авдотью? Где живет, надо знать, — понимаешь?
— В работницах она, родимый, живет.
— Тьфу!.. Да у кого, у кого?..
— А у кого — эт-та в письме, в ейном у меня прописано.
— Так что же ты молчишь-то? Давай письмо!..
И Силантьич, прочитав адрес, терпеливо и подробно растолковывает бабе, куда идти и кого дальше спрашивать.
Глядь! — опять на перекрестке кутерьма, и он спешит водворять порядок! Да, нелегко постовому в течение нескольких часов продежурить на бойком перекрестке…»
Правильно!
— Куда идешь?
— Не знаю.
— Как не знаешь? Эфто дело не чисто — пожалте в участок!..
— Ты куда шел?
— Не знаю.
— Как не знаешь?
— Да ведь не мог же я знать, что попаду в участок?
Конечно, такая благостная картина наблюдалась далеко не всегда. Многие москвичи были убеждены, что хаотичность уличного движения происходила из-за наплевательского отношения городовых к исполнению своих прямых обязанностей. Вместо того чтобы неустанно поддерживать порядок, молодые полицейские проводили время в болтовне с кухарками или горничными. Даже градоначальник фон Медем отметил в одном из приказов: «…при объездах города продолжаю замечать не только праздные разговоры постовых городовых преимущественно с бабами и земляками, но видел курящих и грызущих подсолнухи (у Смоленского рынка 14 августа)». Правда, если начальство видело такое пренебрежение требованиями инструкции, служивые отправлялись под арест.
Как ни странно, но нарушителей дисциплины в чем-то можно было понять — служба у городовых была далеко не сахар. На посту им приходилось стоять в три смены по шесть часов. Если требовалось отлучиться, постовой должен был вызвать двух дворников: одного оставить вместо себя, а другого послать в участок с объяснением причины оставления поста. Впрочем, судя по воспоминаниям К. С. Петрова-Водкина, кое-кто из опытных служак умел подгадать момент, чтобы, скажем, забежать в чайную и согреться стаканчиком живительного напитка:
«Входит городовой — по чайной шелест пронесется, будто крысы полом разбросятся по норам. Городовой смотрит перед собой, делает вид, что не заметил переполоха: сейчас не за этим пришел страж города. Он чинно выковыряет сосульки из усов, потом с приветствием — к буфету:
— Ивану Лаврентьевичу почтение!
— Любить да жаловать, Василь Герасимыч! — и, как из рукава содержателя, выпадается и ставится на прилавок стакан неиспитого чая, и ломтики колбасы будто сами выпрыгнут и улягутся на тарелку.
— Петька… — фыркнет хозяин, как заклинание, в воздух. Кто-то шмыгнет в дыру буфетной, за ним и городовой понятливо удалится в дыру. Выходит оттуда через минуту, отирает пальцами усы и начинает пить чай.
— Ну, как? — уже тихо и начальственно спросит городовой.
— В самом, как ни на есть, порядке!.. А что, сами собираются?
— С помощником в карты жарются в околотке.
— Прикажете еще?
— Благодарим… надо пойти — не ровен час.
С захлопом блочной двери взрывается чайная по углам и гудит снова, досказывает были и небылицы московского муравейника».
Городовой Дементьев, простоявший 25 лет на одном посту — на Лабазной улице (возле Болотной площади).
Конечно, не пост красит полицейского, но, как свидетельствовали некоторые бытописатели, существовала некая связь между личными качествами городового и местом расположения его поста. «Городовой, — описывал Ф. Тищенко некую противоположность бравому Силантьичу, — не из тех бойких и всевидящих стражей порядка, которые «глазами едят» прохожих, стоя на Тверской и на других шумных улицах, а вялый, с ленивой, разлапистой походкой, какие занимают скромные посты по двадцать лет подряд на одном месте в глухих улицах, в тупых, косых, кривых и криво-косо-коленных переулках матушки Москвы».
Длительное пребывание городовых на одном и том же посту объяснимо не только соображениями эстетического свойства. Конечно, постовой с гвардейской выправкой радовал начальственный глаз, поэтому неудивительно, что его ставили на самом виду, а менее представительных коллег задвигали на второй план. Тем не менее главным для руководства московской полиции была служебная необходимость. Обер-полицмейстер А. А. Козлов так и растолковал в своем приказе:
