уже здорово набралась, потому что в последнем ее сообщении значилось: «Зони, ели хочешь при
соединиться, Оливв».
— Я забыла пижаму и хотела узнать, нельзя ли что-нибудь позаимствовать у друзей, но, кажется, их не будет на месте еще несколько часов. Хотя, может, Джесс не поехала с ними, дай я напишу и узнаю…
— Вот. — Адам положил на ее кровать нечто черное и аккуратно сложенное. — Можешь надеть, если хочешь.
Она скептически осмотрела предложенную вещь.
— Что это?
— Футболка. Я спал в ней вчера, но, вероятно, это лучше, чем твое платье. Для сна, я имею в виду, — добавил он, слегка покраснев.
— О!
Оливия взяла футболку и тут же заметила три вещи: она была такой огромной, что достала бы ей до середины бедра, а может, и ниже; она пахла божественно, кожей Адама и кондиционером для белья, Оливии хотелось зарыться в футболку лицом и вдыхать этот запах неделями; а на груди шла надпись большими белыми буквами…
— «Биониндзя»?
Адам потер затылок.
— Я ее не покупал.
— Ты ее… украл?
— Это был подарок.
— Что ж. — Она улыбнулась. — Чертовски хороший подарок. Доктор ниндзя.
Он бесстрастно посмотрел на нее.
— Расскажешь кому-нибудь, я буду все отрицать.
Оливия хихикнула.
— Ты уверен, что можешь дать ее мне? А что наденешь ты?
— Ничего.
Она, должно быть, слишком сильно разинула рот, потому что он удивленно посмотрел на нее и покачал головой.
— Шучу. У меня футболка под рубашкой.
Она кивнула и поспешила в ванную, очень стараясь не встречаться с ним взглядом.
В одиночестве, под горячими струями, было гораздо труднее думать только о несвежих суши и усмешке Адама и забыть, почему она сегодня три часа навязывала ему свое общество. Том повел себя с ней отвратительно, и ей необходимо сообщить об этом в отдел кадров. Необходимо рассказать обо всем Адаму. Необходимо сделать что-то. Но каждый раз, когда Оливия пыталась обдумать это рационально, у нее в голове раздавался его голос: «посредственность», «красивые ножки», «бесполезно», «вторично», «умильная слезливая история» — так громко, что она боялась, как бы ее череп не раскололся на куски.
Так что Оливия постаралась принять душ как можно быстрее, отвлекая себя чтением этикеток на шампуне Адама и его геле для душа (там было что-то гипоаллергенное с правильным pH-балансом, что заставило ее закатить глаза), и вытерлась настолько быстро, насколько позволяли человеческие возможности. Она сняла контактные линзы и стащила немного зубной пасты. Ее взгляд упал на его зубную щетку, угольно-черную вплоть до щетины, и Оливия не могла сдержать смешок.
Когда она вышла из ванной, Адам сидел на краю постели, одетый в клетчатые пижамные штаны и белую футболку. В одной руке он держал пульт от телевизора, в другой — телефон и хмуро переводил взгляд с одного экрана на другой.
— Похоже на тебя.
— Похоже что? — спросил он рассеянно.
— Черная зубная щетка.
Его губы слегка изогнулись.
— Ты будешь в шоке, но на «Нетфликсе» нет категории фильмов, «где не умирают лошади».
— Правда безобразие? Такая категория очень нужна. — Оливия скомкала свое слишком короткое платье и запихнула его в сумку, представляя себе, будто запихивает его Тому в горло. — Если бы я была американкой, я бы обязательно баллотировалась в конгресс с таким предложением.
— Стоит ли нам заключить фейковый брак, чтобы ты получила гражданство?
Ее сердце запнулось.
— О да. Думаю, нам пора вывести наши фейковые отношения на новый фейковый уровень.
— Итак, — Адам постучал по телефону, — я просто гуглю «мертвая лошадь» плюс все хорошо звучащие названия фильмов.
— Я обычно так и делаю. — Она подошла к Адаму. — Что у тебя есть?
— Это о лингвистке, которую попросили расшифровать инопланетный… — Он поднял глаза и осекся.
Его рот открылся, потом закрылся, взгляд скользнул по ее бедрам, ступням, гольфам с единорогами и быстро вернулся к ее лицу. Нет, не к лицу, а к какой-то точке над ее плечом. Он откашлялся, прежде чем продолжить:
— Рад, что… подошло.
И снова уперся взглядом в телефон. Его пальцы на пульте сжались крепче. Оливия не сразу поняла, что он имеет в виду футболку.
— О да. — Она улыбнулась. — Точно мой размер, правда?
Футболка была такой длинной, что скрывала почти столько же, сколько ее платье, но была мягкой и удобной, как разношенный башмак.
— Может, я ее тебе не верну.
— Забирай.
Она перекатилась с пятки на носок, размышляя, будет ли нормально сесть теперь с ним рядом. Так, безусловно, будет удобнее, поскольку кино им нужно выбирать вдвоем.
— Можно я и вправду буду спать в ней эту неделю?
— Конечно. Я все равно уеду завтра.
— Ой.
Оливия, конечно же, была в курсе. Она узнала об этом пару недель назад, когда Адам ей рассказал о своих планах, она была в курсе утром, когда садилась на самолет в Сан-Франциско, и она помнила об этом всего несколько часов назад, когда утешала себя именно этим фактом: даже если делить номер с Адамом будет крайне тягостно и неловко, по крайней мере это продлится недолго. Вот только теперь она не чувствовала себя ни тягостно, ни неловко. Тягостной была мысль о разлуке с ним на несколько дней. О том, что она будет без него в этом номере.
— Насколько большой у тебя чемодан?
— Хм?
— Можно я поеду с тобой?
Адам посмотрел на нее снизу вверх, все еще улыбаясь, но, должно быть, за игривостью и попыткой сострить в ее лице читалось что-то еще. Что-то уязвимое и умоляющее, что она не могла должным образом скрыть.
— Оливия. — Он бросил и телефон, и пульт на кровать. — Не позволяй им.
Она склонила голову. Вообще-то, она вовсе не собиралась снова плакать. Какой в этом смысл? И она не была такой — не была этим хрупким, беззащитным созданием, сомневающимся в своих поступках на каждом шагу. По крайней мере, раньше она была другой. Боже, как же она ненавидела Тома Бентона.
— Не позволяй что?
— Не позволяй им испортить для тебя конференцию. И науку. Не позволяй ставить под сомнение свои достижения.
Оливия опустила взгляд и, зарывшись пальцами ног в ковер, принялась пристально разглядывать желтую полоску на своих гольфах. А потом снова посмотрела на Адама.
— Знаешь, что во всем этом по-настоящему печально?
Тот покачал головой, и Оливия продолжила:
— Во время доклада… Я получала удовольствие от процесса. До этого я была в панике. Меня почти тошнило. Но пока я рассказывала этой огромной толпе о своей работе, своих гипотезах и идеях, объясняла свой ход мыслей, пробы и ошибки, важность этого исследования, я… Я почувствовала уверенность в себе. Я ощутила, что у меня все получается. Все казалось правильным и увлекательным. Как и положено науке, когда ты о ней рассказываешь. — Она обхватила себя руками. — Как будто, возможно, я могла бы стать в будущем ученым. Настоящим ученым. И возможно, что-то изменить в мире.
Адам кивнул, как будто точно знал, о чем речь.
— Жаль, что меня там не было.
Она могла ручаться: он говорит искренно. Он хотел бы быть с ней рядом. Но даже Адам — неукротимый, решительный, на все способный Адам — не мог быть в двух местах одновременно, и факт оставался фактом: он не слышал ее доклада.
«Я понятия не имею, потянете вы или нет, но не это должно вас волновать. Важно, достаточно ли веские у вас причины для того, чтобы стремиться в академические круги», — вот что он сказал ей три года назад в туалете. Вот что она в течение многих лет твердила себе всякий раз, когда натыкалась на стену. Но что, если все это время он ошибался? Что, если действительно не всякий мог потянуть учебу в аспирантуре? И что, если это и имело наибольшее значение?
— А если это правда? Если я и вправду посредственность?
Он долго не отвечал. Просто пристально смотрел на нее, и в его лице читался намек на досаду, губы задумчиво сжались. А потом заговорил тихим и ровным голосом:
— На втором
