Идея «злой руки» — в лице экстремистов, коррумпированных мафий, врагов перестройки, идеологических противников, бюрократического аппарата, зарубежных спецслужб или диверсионных центров — при всех своих вариантах имеет общую черту: ОНА ДЕЛАЕТ НАС НЕВИНОВАТЫМИ. То есть мы — хорошие и были хорошими, хотя могли допускать в прошлом отдельные ошибки. Но вины нашей за ситуацию нет, поскольку появились некие внешние силы, вышедшие из-под контроля или не поддающиеся нашему контролю в силу своей недосягаемости или заведомой злонамеренности.
Идея «злой руки» имеет определенную логику мышления и анализа. Она ищет источник напряжения по принципу «кому это выгодно». Поскольку это никогда не может быть выгодно «нам», источник может быть только — внешним, что опять же избавляет НАС от необходимости анализировать и менять свое поведение.
НАМ важно только устоять, преодолеть, проявить несгибаемость, не поступиться принципами, сохранить верность заветам и подобные идеологические качества.
Когда национальные конфликты для большинства жителей страны из цепи изолированных случайностей стали складываться в закономерную ситуацию, появилось другое объяснение. Все ДЕЛО В ЭКОНОМИКЕ. Обострение национальных отношений вызвано ухудшением экономической ситуации, и если мы быстро накормим людей, национальные конфликты сами исчезнут или ослабнут, перестав представлять опасность для государства.
Это объяснение одинаково легко укладывалось и в самое верхнее, и в самое нижнее житейское сознание. Были у него и более утонченные варианты: не раз доводилось, например, слышать, что национальные конфликты характерны для регионов с низкой производительностью труда (Закавказье, Средняя Азия), где господствуют теневая экономика, коррупция и крайне отсталая структура производства. Ссылки на Прибалтику, на Украину и Белоруссию, опыт преуспевающей Западной Европы при этом отметались как исключения, не менявшие общего правила.
В стремлении видеть экономическую основу в национальных трудностях (особенно отсталую экономическую основу) отразилась предшествующая идеологическая база нашего сознания, где все объяснялось экономикой или приматом экономики, или приматом материального над идеальным. Специфический «московский взгляд» был еще и в снобизме чуть более благополучного и сытого центра перед окраинами, в противопоставлении «светлого» центра темной периферии.
Комментировать, и критиковать эту схему было очень трудно. Ухудшение экономической ситуации и товарный голод у всех перед глазами. Все шире стремление продавать предметы первой необходимости по паспортам, акценту или внешнему виду покупателей. Экономика действительно стимулирует обострение национальной конфликтности — об этом мы знали на примере Северной Ирландии, негритянских гетто Америки или судеб иностранных рабочих в европейских странах. Вероятно, голодный и обездоленный может с большей ожесточенностью бороться за свои права. Но то, что у обеспеченного и сытого человека тоже есть национальные чувства, как и готовность их отстаивать доступными средствами, еще предстоит понять нашему обществу, все более раздраженному сейчас своей бедностью, дефицитом и экономической отсталостью. В первой половине 1989 года официальная версия событий под давлением демократизации и роста исторической информированности общественного сознания стала постепенно сдвигаться к третьему объяснению. ИЗНАЧАЛЬНО ВСЕ БЫЛО ЗАДУМАНО ПРАВИЛЬНО, НО ПОТОМ ВОЗНИКЛИ ДЕФОРМАЦИИ. Эта концепция и отразилась в национальной платформе КПСС, где дана характеристика как достоинств первоначального плана советской федерации, так и допущенных впоследствии «искажений» реализуемой идеи.
Концепция «деформаций» интересна тем, что она предполагает существование некой «точки перегиба», от которой первоначально положительное развитие федерации советских республик сменилось развитием отрицательным или искаженным. Требовалось лишь найти в историческом прошлом эту точку — символ прежнего благополучия национальных отношений, и затем воссоздать это состояние в новом историческом исполнении, то есть вернуться к федерации, перезаключить союзный договор, восстановить равновесие между центром и суверенными республиками и т. п.
Задача выглядела очень благородной и была близка к тому, что предлагалось сделать с экономикой (поиск золотой вершины позднего нэпа), нормами партийной и государственной жизни (ленинские принципы демократии). Первым результатом новой концепции стало возрождение живого интереса к опыту национального строительства в первые годы Советского государства. В печати, дискуссиях, рекомендательных документах начали появляться давно забытые понятия «национально-культурной автономии», «республиканского суверенитета», «национальных сельских Советов», «коренизации» и т. п. Как из пепла возродились шедшие в начале 1920-х годов дебаты по поводу союзного договора, полномочий союзного и республиканского законодательства, государственного языка и гражданства союзной республики, необходимости самостоятельной российской компартии. Начнись эти дискуссии чуть раньше, многих нынешних конфронтации удалось бы избежать, в особенности по вопросу о республиканском гражданстве (признанном решением Конституционной комиссии ЦИК СССР в апреле 1924 г.) или статей о государственных языках союзных и автономных республик, которые имелись уже в первых конституциях Грузии, Белоруссии, Армении, Абхазии, Крымской АССР.
Идея «деформаций» и «очищения истоков» была привлекательна тем, что на ее основе можно было строить конкретную программу действий, не выходя за границы советского исторического опыта, советской реальности. Оставалась лишь одна проблема: где видеть точку перегиба в развитии советской федерации? Это не могло быть послевоенное время, когда уже прошли массовые депортации целых народов — немцев, крымских татар, чеченцев, калмыков и др., — и были ликвидированы их национальные автономии. Вряд ли подходили и предвоенные годы с их перенесением норм тоталитарно-репрессивного государства на внутреннюю и внешнюю национальную политику. Решение судеб народов на основе секретных протоколов; декоративное создание Карело-Финской ССР; массовые депортации жителей присоединенных территорий Прибалтики, Западной Украины и Белоруссии, Бессарабии и Буковины; высылка первых потенциально «нелояльных» народов: корейцев, ленинградских финнов, беженцев и эмигрантов — иностранных подданных — все эти события явно находятся по «ту» сторону золотой вершины советской федерации.
Двигаясь вглубь времени, в первую половину-середину 30-х годов, мы попадем в период сворачивания политики «коренизации», ликвидации национальных районов, массовых репрессий против национальной интеллигенции и административных кадров, отягощенный раскулачиванием, голодом, высылкой миллионов крестьян. Знамение времени — номенклатурное создание новых автономий при одновременном урезании их реальных прав. Наиболее ярким примером здесь стало юбилейное расформирование Закавказской федерации, преобразование Казахской и Киргизской АССР в союзные республики и пяти автономных областей — в АССР в день принятия новой Конституции 1936 г.
Итак, выбор точки перегиба фактически сводится к двум весьма коротким интервалам: второй половине 1920-х годов и времени сразу после образования СССР (1922–1925 гг.). В сфере национальных отношений оба они разделяют достоинства и недостатки своей эпохи.
Доминирование партийных структур власти над общегражданскими, догматически классовый подход, авторитарность и аппаратность принятия решений сочетались в те годы с энтузиазмом и жертвенностью, невиданным размахом действий и способностью очень быстрого развития.
Параллельно с идеей «деформаций» в первой половине 1989 г. все громче стала звучать еще одна — четвертая концепция. Она давно существовала в зарубежной литературе, жила в документах радикальных национальных движений. Недавние решения Верховных Советов Грузинской, Эстонской и Литовской ССР с оценкой событий 1921 и 1940 гг., настроения в других республиках, видимо, сделают ее вскоре предметом открытого обсуждения. Суть этой концепции: ВСЕ, ЧТО ПРОИСХОДИТ СЕГОДНЯ, — ЗАКОНОМЕРНО. Идет неизбежный «распад империи», поскольку образование Союза ССР в 1922 г. было восстановлением прежних границ царской России, нарушением принципов договорного союза и конфедеративного сотрудничества независимых советских республик.
У этой концепции есть свои аргументы. Главные среди них: отсутствие у большевиков к Октябрьской революции четкой позиции о будущем многонационального государства; декларируемый ими примат классовых интересов и пролетарского интернационализма с отрицанием «буржуазного» национализма; неприятие идеи конфедерации как вредной формы государства, ослабляющей интересы пролетарского единства и пролетарской революции.
