– Я ничего у тебя не попрошу. Я делаю то, что я делаю, без приказов и без вознаграждений. И если ты хочешь получить от меня помощь, избавь меня от того и от другого. Моя свобода и есть моя награда.
Нельзя сказать, чтобы все тут поняли это объяснение, но от Оддбранда Наследство и ждали чего-то в этом роде. Главное все поняли: он согласен!
Возглавив задуманный поход, Оддбранд поделился с конунгом еще одним замыслом. Квитты, которые приплывут под видом торговых гостей, не смогут заниматься поисками слишком долго. Даже если они найдут дом, в котором находится Сэла, под каким предлогом им добиться разговора с ней? С чужой рабыней из чужого племени? Осторожный Оддюбранд не собирался строить расчеты на счастливой случайности.
– Но что с этим можно поделать? – Торвард конунг в общем был согласен, но не видел другого выхода. – На месте будет виднее.
– Не стоит тратить столько сил и средств на пустые прогулки за море, делать дело надо наверняка, – отвечал ему Оддбранд. – Если хочешь одолеть что-то – слейся с ним. Чтобы подойти к девушке близко и чем-то на самом деле помочь ей, кто-то должен слиться с тем кругом, в котором она заключена.
– Но они же никого не принимают к себе. – Торварду хотелось погрызть соломинку, как делал его отец, в надежде, что она поможет понять, куда клонит Оддбранд. Далеко идущие предварительные расчеты не были его стихией.
– Они не любят, когда у них долго гостят чужие. Но чужие могут стать своими.
– Но как?
– Они пытались захватить пленных. Это значит, что им нужны рабы.
– Ты что, предлагаешь продать им кого-то в рабство? – в недоумении воскликнул Халльмунд.
– Ты совершенно прав, Халльмунд ярл. Я предлагаю продать раба в тот же дом, где находится девушка. Тогда их уже будет двое, они будут рядом и в одном положении. Это должен быть человек, которого девушка знает и которому она доверяет.
– Я пойду! – Аринлейв вскочил с места, едва лишь понял, о чем речь. – Я готов! Это буду я!
По гриднице прошел гул, и даже собственный отец попытался поймать Аринлейва за рукав. Конечно, Сёльви тоже любил племянницу, но это было уже слишком.
– Ты не годишься. – Оддбранд качнул головой. – Они видели тебя и могли запомнить. И ты слишком горяч. С первого взгляда на тебя туалам будет ясно, что ты за птица. Нужен другой человек. Притом такой, который действительно будет представлять ценность в качестве раба.
Очень многим казалось, что Оддбранд поставил неразрешимую задачу. Никто из настоящих рабов не годился, потому что им нельзя доверить такое важное дело, а те люди, которым доверять можно, никуда не годятся в качестве рабов. Да и попробуй найди человека, который на такое пойдет! Бывают рабы – военные пленники, бывают рабы – несостоятельные должники, бывают рабы, рожденные от рабов, – но добровольное рабство, избранное от неохоты о себе заботиться и за себя отвечать, наиболее презренно из всех!
Весь этот замысел: осуществить свою месть с помощью молоденькой девушки и квиттингских рабов, казался несуразным и даже нелепым, но Оддбранд Наследство предпочитал называть его не несуразным, а неожиданным.
– Туалам ведь такое в голову не придет! – говорил он. – А если и придет, то они сами себя посчитают сумасшедшими и бросят эти глупые подозрения. Всегда делай то, чего от тебя не ждут, конунг. Фрия Эрхина нанесла тебе удар, которого ты не ждал, – ответь ей тем же. Сам Один говорил, что за добро пристало отплачивать добром, а за ложь – ложью.
– Охотнее всего я поехал бы туда сам! – мрачно отвечал Торвард. – Но меня, знаешь ли, там помнят еще лучше, чем Аринлейва!
– Как знать… – замечал Оддбранд.
За тихим бешенством бессильного конунга он наблюдал с непонятным удовлетворением. Похоже, он видел в этом бешенстве плуг, взрыхляющий борозды еще более неожиданных замыслов.
Все к тому шло. Оддбранд завел привычку часто навещать кюну Хёрдис, причем она принимала его наедине в девичьей, выгнав всех служанок. Не раз они шептались у подножия Малого Иггдрасиля, и глаза кюны горели таким воодушевлением, словно она влюблена. Аскегорд жил в тревожном ожидании, понимая, что затевается нечто необычное.
Зима шла к концу, но вечера еще были длинными, и за Стуре-Оддом, как лучшим сказителем в Аскефьорде, нередко посылали лодку. Многочисленные домочадцы и гости, слушая о подвигах Сигурда или Хельги сына Хьёрварда, с удовольствием вспоминали собственные недавние подвиги или смутно мечтали о будущих.
– Расскажи-ка нам о пророчестве Грипира! – однажды попросила кюна Хёрдис.
При этом она бросила взгляд на Торварда: он сидел на приступке, смотрел в огонь и, кажется, совсем не слушал.
Сегодня утром он выходил пройтись и наткнулся на Асу, дочь Фроди бонда из Коровьего Лужка. Стоя за углом собственного хлева, Аса горько рыдала в полотенце и даже не сразу заметила, когда Торвард подошел и тронул ее за плечо.
– Торда у…уби…ли… – едва выговорила она, задыхаясь от слез и отчаянно шмыгая носом. – Тот корабль, что Аль… Альвор ярл с шер…стью посылал, Торд на нем ходил в гребцах… Убили! В Винденэсе. Кьяртан Белый рассказал. Там в Винденэсе на гостином дворе стали смеяться, что-де вашего конунга одолела женщина и всем вам теперь только в платье ходить… Целая драка была, и его кто-то ножом… Там похоронили, нам Кьяртан привез от него вещи и плату за полпути…
Аса, потрясенная внезапной гибелью брата, рыдала и прижимала к глазам мокрое полотенце, не замечая, как меняется лицо конунга. Безотчетно, по одной привычке утешать малых и слабых, Торвард обнял ее и потянул ее голову к своей груди, но ни единого слова не шло на язык, он точно окаменел внутри. Переполненная своим горем девушка даже не сообразила, что означает это все для него, но он увидел в ее словах упрек себе. Ведь это он, Торвард, дал тем винденэсским задирам повод насмехаться над ним и стал истинным виновником той злосчастной драки. Теперь он понял, почему вернувшиеся из Винденэса люди Альвора ярла не зашли, как обычно бывало, в Аскегорд рассказать о новостях. Должно быть, этот случай был далеко не единственным. Над ним, потерпевшим поражение от руки женщины, смеется весь Морской Путь!
Весь день он ходил еще мрачнее обычного, и ему хотелось завыть от мысли: а как теперь ему самому показываться в Винденэсе? В других местах? Он ненавидел остров Туаль и был готов на все, лишь бы рассчитаться за обиду и вернуть право смело смотреть людям в глаза. Но как? Как?
Стуре-Одд тем временем начал песнь о том, как Сигурд приехал к своему дяде по матери, конунгу Грипиру, мудрецу и прорицателю, чтобы тот поведал, что суждено герою в жизни.
Будешь велик,как никто под солнцем,станешь превышеконунгов прочих,щедр на золото,скуп на бегство,обличьем прекрасени мудр в речах, [14] —
обещал Грипир Сигурду, и при этих словах Торвард наконец поднял глаза на мать. Все это сейчас звучало не слишком приятно и походило на насмешку.
Сначала отмстишьты, князь, за отца,за горький конецконунга Эйлими;сыновей ты сразишьконунга Хундинга;будет твоеюв битве победа.
Лицо Торварда делалось все сумрачнее. Только этого недоставало! Говорить с ним о мести за убитого отца просто жестоко: его собственный отец тоже погиб от вражеской руки, но он своей боли не мог облегчить даже местью. Торвард был вовсе не уверен, что даже если бы за смерть на поединке приличия позволяли мстить, ему было бы приятно убить Хельги сына Хеймира.
Лишит тебя счастьяликом прекраснаясветлая дева,забросишь труды,забудешь людей,сна лишишься,с ней не встречаясь.
Торвард в досаде бросил в огонь прутик, который перед этим вертел в руках и переламывал. Ну, матушка, выбрала сказание! Да, все так и случилось: прекрасная ликом дева свела его с ума, но теперь-то он вполне понял, каким дураком был, и не надо ему об этом твердить снова и снова! На мать он не смотрел и вообще не поднимал глаз, стыдясь своей досады. А кюна Хёрдис сидела с самым безмятежным и довольным видом, благосклонно кивая Стуре-Одду в знак того, как приятно ей его слушать.
В путь отъезжая,обличьем сменяетсяГуннар с тобой;Грипир не лжет!На Гуннара тыстанешь похожим,но сохранишькрасноречье и мудрость;ты обручишьсяс девою Хеймира;не отвратитьэтой судьбы.
Обручишься, как же! Хрен троллиный! Торварду очень хотелось уйти; но показывать людям, как все это его уязвляет, хотелось еще меньше, и он молчал, с мрачной обреченностью глядя в огонь.
Ты будешь покоиться,князь благородный,с девою рядом,как сын возле матери;будет за этохвалимо навеки,вождь народа,имя твое…
И тут Торвард чуть не рассмеялся, но его сдержанную угрюмую ухмылку все увидели и все поняли. Уж чего не было, того не было! Он-то на своей священной горе вовсе не «покоился», и уж точно не «как сын возле матери». И позор, полученный вместо славы и похвалы «навеки», в свете древней песни выглядел закономерным и заслуженным. Нет бы ему послушать ее перед отъездом на остров Туаль! Но здесь, право же, есть разница: Брюнхильд была недоступна женихам, потому что ждала одного, а Эрхина неподвластна одному, потому что ей положено много «мужей»…
