Читаем без скачивания Ясень и яблоня. Книга 1: Ярость ночи - Елизавета Дворецкая

Бергвид в ответ на эту речь только набычился и промолчал. Он почти ничего не понял: если о взаимоотношениях Мйольнира и турсов он еще знал, то об Источнике Мимира, при его рабском воспитании, имел самые расплывчатые представления. «Держит Один совет с головой мертвой Мимира…» «Я знаю, что Одина око сокрыто в источнике Мимира, мудростью славном…»[16] Какие-то отрывки строчек вертелись в голове, но при чем тут кубок, он никак не мог уловить и потому злился. Хильда молчала, слегка приоткрыв ротик: в этих вещах она понимала не больше брата.

– Мимир – это память самого Одина, – немного робко пояснила йомфру Хельга, сестра Дагварда. Она старалась сгладить насмешки брата: ведь их гости не виноваты, что никто им в свое время не рассказал о тех вещах, о которых они имели право знать по своему происхождению. – Мимир – из рода ётунов, но и Один тоже, и потому Мимир – память предков Одина. Когда Один держит совет с головой Мимира, он обращается к собственным предкам, то есть, по сути, к собственной внутренней, родовой памяти. Сам к себе. И человек тоже может это сделать. Дракон Памяти помогает в этом.

– Но помогает далеко не каждому! – с легкой издевкой добавил Дагвард. – Ведь и Одину эти советы не достаются даром. Он отдал за них свой глаз. И тот, кто желает за ним последовать в его мудрости, должен сперва последовать за ним в жертвах.

– На дереве, что ли, повеситься! – сердито и совсем уже не игриво отозвалась Хильда. – Или глаз вырвать и туда бросить! – Она почти с негодованием показала подбородком на кубок в руках своего брата.

– Именно так! – с торжеством подтвердил Дагвард.

Йомфру Хельга вздохнула: ей было жаль своих родичей, которые не способны воспользоваться таким сокровищем, но враз этому не обучишь, даже не объяснишь, в чем тут суть. Ведь даже сам насмешник Дагвард, знающий , как проникнуть в память Серебряного Дракона, сделать этого не может. Потому что оба его глаза находятся с этой стороны бытия, и взглянуть на мир с изнанки, из источника Мимира, для него так же невозможно, как и для самого Бергвида.

Дождавшись подходящего ветра, «Конь» под предводительством Оддбранда Наследство вышел из Аскефьорда и по суровому зимнему морю отправился на север. Кроме квиттов-гребцов, на корабле находился Коль, слэттенландский бродяга, с коротко обрезанными, как у раба, волосами. Торвард конунг, молчаливый и какой-то неуверенный, оставался дома и даже не вышел провожать путешественников. Кроме кюны Хёрдис, Оддбранда и их двоих, в тайну обмена обличиями был посвящен только Эрнольв Одноглазый – ближайший родич конунга и самый уважаемый человек в Аскефьорде, которому предстояло вместе с кюной Хёрдис принимать все важные решения, пока не вернется настоящий Торвард.

А больше никто ничего не знал. Никто не видел, как в полночь, на грани между сегодня и завтра, Торвард конунг и Коль стояли в черте прибоя, на грани земли и воды, никто не слышал заклинаний кюны и не видел рун, которые чертил в воздухе меч Оддбранда, меч под названием Ключ, прорубающий окна в Ничто.

Могучие чары кюны Хёрдис дали только одну промашку: когда Торвард и Коль обменялись обличиями, на правой щеке Торварда по-прежнему виднелся шрам, а у Коля, с лицом Торварда конунга, шрама не было. «Как видно, этот шрам слишком прочно привязан к твоим душевным качествам, конунг, сын мой! – сказала Хёрдис, при свете факела любуясь делом рук своих. – Это не одежда души, это кожа !» «Что же делать?» – спросил встревоженный и озадаченный Коль. «Этой беде легко помочь – отрастите оба по бороде, и все дела! Слава асам, что шрам у тебя не на лбу, конунг, сын мой!» С этими словами она обращалась к тому из двоих, который выглядел как Коль. Кюне Хёрдис ее собственные чары не мешали видеть все, как есть, и она ни на миг не сомневалась, кто же из двоих ее сын. А пока щетина не отросла, им пришлось сидеть в полутьме дома и стараться не выходить на дневной свет.

Три дня они прожили в Аскегорде, привыкая к новым обличьям. Людям говорили, что Коль согласился поехать на Туаль и теперь конунг дает ему наставления. На самом деле Торвард настоящий наставлял Торварда поддельного в том, как себя вести, чтобы вызывать меньше подозрений. Тайну обмена следовало хранить даже от самых близких людей, и для Торварда составляло значительную трудность, завидев Халльмунда, не говорить ему «Привет, борода!» и не хлопать по спине, что для Коля из Дымной Горы было бы совсем неуместно. Однажды, встретив во дворе Хейду из Рябинника, Торвард по привычке слегка толкнул ее плечом и хотел обнять, но она вдруг отскочила, глядя на него с изумлением, и воскликнула:

– Ну, бродяга, руки-то придержи! Тоже еще нашелся!

И, негодующе фыркнув, гордо пошла прочь, придерживая пустое лукошко из-под яиц, как валькирия – золоченый щит. Под хохот челяди и хирдманов Торвард обалдело посмотрел ей вслед, потом сообразил и тоже расхохотался. Выводов было два: первое то, что Хейда порядочная девушка и обнимать себя дает не всем , а второе то, что этот самый «дух», который якобы остается тем же самым, женщины не очень-то и узнают…

Слава асам, в остальном обещания матери оправдались. К чужому облику он привык довольно легко. О своей внешности Торвард и раньше не задумывался, а ощущения своего тела остались прежними. Он чувствовал свои руки и ноги, как всегда: ничто не мешало привычной походке, он по-прежнему дотягивался туда, куда не мог достать уступающий ему ростом Коль, и поднимал тяжести, тому недоступные. Только глядя на якобы свою руку, он видел чужую.

Колю притворство давалось несколько легче: за последнее время все привыкли видеть конунга угрюмым и неразговорчивым, и поддерживать этот образ не составляло особого труда. А вот самому Торварду, который уже проснулся и был готов на новые подвиги, скрывать это под обликом слэттенландца оказалось труднее. И он радовался, что до отплытия остается немного, а на Туале никто не знает, как человек с этой внешностью должен себя вести.

Начиналось путешествие тоже весьма непривычно. Едучи в качестве раба, Торвард не имел права грести, и он просто сидел на мешках, любуясь неприветливыми зимними берегами. Такого с ним не бывало в походах никогда, кроме тех случаев, когда мешали свежие раны. Стоило сделаться рабом, чтобы в полном здравии ничего не делать, когда другие выбиваются из сил!

Потешаясь в душе над этим, Торвард вспоминал древние обычаи, из которых потом выросли сказания и смысл которых ему разъяснял когда-то Оддбранд. В древности был обычай приносить в жертву богам конунга, если дела шли плохо, если страну одолевали неурожаи и другие беды. А поскольку конунгам обычно не хотелось умирать из-за того, что треска не идет в сети, то на это время, на день-другой, конунгом провозглашали кого-то из рабов. И назавтра торжественно приносили в жертву. А у него все получилось наоборот. Он сам себя принес в жертву, из конунга стал рабом, чтобы пройти через мрак, как зерно сквозь землю, и снова вырасти на свет в полном блеске славы. Он ведь собрался не куда-нибудь, а в Иной Мир, где жила та, с которой ему непременно надо встретиться снова. А в перевернутый мир ведут только перевернутые дороги, это любой ребенок знает. Сам Один первым прошел этот путь, когда сам себя принес в жертву и повис на Иггдрасиле, пронзенный копьем, и как ответный дар получил мудрость рун. Падая с Мирового Ясеня после своего прозрения, он одновременно поднимался по стволу Мироздания, становясь истинным собой, истинным Одином, чье имя – Вдохновленный Разум. И он, Торвард, падая во тьму рабства, взлетает из тьмы бесчестья к свету… какому? Этого он пока не знал, но предчувствовал, что именно теперь, после второй своей поездки на Туаль, он вернется совсем новым. Как Один после Иггдрасиля.

Осталась позади северная треть Фьялленланда, потянулись земли хэдмаров – еще более холодные, унылые, каменистые, бедные. Глядя на ельник, растущий, казалось, прямо на сером камне, Торвард вспоминал Роллауга конунга. Должно быть, объезжает сейчас с дружиной свои многочисленные харады, то есть «сотни», каждая из которых обязана приготовить конунгу и его людям содержание на три дня. Конунги фьяллей тоже когда-то так делали, пока не научились возить коровье масло и тюленьи шкуры на торги Винденэса. Хэдмарланд еще беднее: всю дань, которую конунг может собрать, он с дружиной там на месте и съедает, где берет… Любопытно, а он-то, Роллауг Зашитый Рот, хитрейший и храбрейший из конунгов Морского Пути, как в свое время – семь лет назад – получал на острове Туаль благословение Невесты Ванов? Правда, в то время у него уже имелась обыкновенная земная невеста, а трон тогда занимала другая фрия – весьма почтенных лет. Что и спасло от глупых искушений…

Путь, который сам по себе в это время года представлял значительную трудность, давался легче ожидаемого: с погодой им везло. Вдоль побережья бушевали бури, мощные волны бились о каменистые берега, словно стремясь подгрызть их и обрушить в море, а сильные порывы ветра сотрясали крыши рыбацких домишек. Но как раз в тот день, когда все сборы были завершены, установилась довольно тихая погода со слабым ветром, и «Конь» смог отправиться в путь без задержки. Везло им и дальше: на каждой стоянке Оддбранд и его дружина слушали жалобы местных на погоду, но через день-другой после их прибытия волны смирялись, давая возможность продолжить путь. «Вы несете хорошую погоду с собой!» – говорили им люди, и Оддбранд важно кивал, что, дескать, так оно и есть.