Но в таких масштабах, с такой затратой интеллекта и страсти, с такой выдумкой, как это было у нас, это уже никогда не повторится. Грустно!
Сомнение
Но зачем писать морально дискредитированный донос, если мы изобрели другую, кристально чистую литературную форму — отчет?! Теперь нам нет надобности мучиться угрызениями совести (если мы когда-нибудь ими мучились!), когда нас вежливо просят написать отчет о поездке, о встрече, о беседе… Да нас и просить не надо, ибо мы сами знаем, что писать отчеты обо всем есть наш священный долг. Почему до этого не додумались в сталинские времена? Этому есть необычайно простое объяснение: потому что не было бумаги и печатных машинок. Доносы можно писать на клочках бумаги и огрызками карандашей. Для отчетов нужны приличная бумага и печатные машинки.
Мы и Запад
Тот самый мой знакомый, которого выгнали из одной западноевропейской столицы, писал в своем отчете за десять лет пребывания на Западе, что после занятия Западной Европы Советской Армией надо в первую очередь уничтожить всех наших добровольных помощников — коммунистов, лефтистов, пацифистов, нейтралистов, интеллектуалов, либеральных писателей, профессоров, бородатую молодежь и прочую нечисть. Почему? Да потому, что они тогда очухаются и против нас бунтовать начнут. И вообще, избавь нас, Боже, от наших друзей, а от врагов мы избавимся сами. Впрочем, советовал мой знакомый, врагов целесообразно сохранить, поскольку от них хоть какая-то польза будет. Но обратимся лучше к теории отчета.
Отчет
Советские люди приучены обо всем писать отчеты. Это — необходимый элемент коммунистической организации труда. Отчеты месячные, квартальные, годовые, пятилетние… Один старый большевик, состоявший на партийном учете в нашем учреждении, написал отчет о всей своей жизни после революции. Три тысячи страниц, исписанные микроскопическими буквами. Он припер свой эпохальный отчет в двух драных авоськах в партийное бюро, потребовал изучить его и извлечь уроки. Секретарь партбюро поручил эту благородную миссию мне. Я за полчаса написал свой отчет об отчете старого большевика, даже не заглянув в него. За годы советской власти, писал я в своем отчете, автор потребил хлеба и каши столько-то тонн, выпил столько-то бочек водки, написал столько-то тайных доносов и произнес открытых, столько-то лет просидел на собраниях, столько-то лет простоял в очередях… «Смеешься», — сказал Секретарь. «Плачу», — сказал я. «Что будем делать?» — спросил Секретарь. «Напишем автору официальную бумагу, что его рукопись передана в Секретный отдел Центрального партийного архива», — сказал я. «Почему официальную бумагу?» — спросил Секретарь. «Чтобы автор поместил ее в рамку и повесил на стенку рядом с почетными грамотами, которых он получил полсотни штук за свою непомерно долгую и глупую жизнь», — сказал я. «А почему в Секретный отдел?» — спросил Секретарь. «А чтобы он больше не терзал нас своими воспоминаниями», — ответил я. «А это куда?» — спросил Секретарь, кивнув на драные авоськи с бесценным опытом жизни целого поколения. «На помойку», — сказал я. «Действуй, — сказал Секретарь. — Потом напиши мне коротенький отчет о проделанной работе».
А в другой раз мне поручили «обработать» отчеты членов одной нашей научной делегации на международном конгрессе. Делегация состояла из пятидесяти человек, а отчетов было шестьдесят: некоторые видные ученые, желая доказать свою преданность, написали по два отчета. Каждый отчет — пятьдесят страниц на машинке. И о чем только не сообщали ученые в любимые Органы! Например, что такого-то западного профессора можно привлечь на нашу сторону, издав его книгу в Москве, что руководителя секретной лаборатории надо пригласить в Москву и подсунуть ему надежную красотку.
Упомянутые отчеты делегации были правдивыми и поучительными. Но мы обычно пишем отчеты не для подведения итогов и не для извлечения уроков, а из каких-то мистических высших соображений. Для формального порядка. Поэтому мы в них обычно сочиняем напропалую, так что отличить в них правду от вымысла практически невозможно. Да это и не нужно. Отчеты наши все равно никто не читает. Однажды я написал в своем квартальном отчете, что открыл десять новых элементарных частиц. Сделал я это с чисто познавательной целью: проверить свою теорию отчетов. Меня вызвал заведующий отделом. Я уж было решил, что моя теория ошибочна. Но тревога оказалась напрасной. Просто отчет оказался слишком коротким, и заведующий попросил добавить пару страниц. Я демагогически заявил, что ценность отчета определяется не количеством страниц, а тем, что сделано согласно отчету. «Прочитай, что я сделал, — сказал я, — и сравни с тем, что сделали другие». — «Не морочь мне голову, — спокойно сказал он. — Ты думаешь, другие сделали меньше твоего?» И я добавил к отчету пару страниц, в коих сообщил, что я изобрел метод превращения содержимого московских помоек в полноценные продукты питания. «Молодец, — сказал заведующий, подшивая мой отчет к пачке таких же непрочитанных отчетов других сотрудников. — Кто хорошо отчитывается, тот хорошо работает».
Но не думайте, что отчет есть излишняя бюрократическая операция. Это — мощная форма организации людей в единое коммунистическое общество. Важно не содержание отчета, а лишь факт его существования.
К психологии отчета
Если ты ничего не делал, писать отчет легко. В этом случае ты имеешь полное право использовать для своего отчета все то, что произошло за отчетный период в твоем коллективе, в стране, в космосе. Ты имеешь на это право, ибо ты на самом деле был соучастником всего, происшедшего во Вселенной. Труднее писать отчет, если ты что-то сделал. А если ты много сделал, написать отчет — непосильная для тебя задача. В этом случае твое сознание сосредоточивается исключительно на твоем деле, которое тебе кажется центром мироздания, которое твоим коллегам кажется пустяком и которое ничего не дает для отчета как явления лингвистического. Но и в первом случае легкость создания отчета не есть нечто врожденное. Нужно много лет тренировки, прежде чем человек становится квалифицированным отчетчиком и начинает сочинять отчеты с моцартовской легкостью.
Так вот, то, что я собираюсь выдумать, и будет моим отчетом по правилам советского отчетного искусства. И отнеситесь к нему как к таковому, т. е. не ищите в нем истину, но и не уличайте в заблуждении. Отчет есть отчет, и больше ничего. Это есть лишь веха в жизни. Мой отчет будет отчетом о работе, которую я должен был бы проделать, но не проделал, ибо моя работа и состояла в том, чтобы не выполнять ее. Поэтому я буду говорить обо всем на свете, за исключением того, о чем следовало бы сообщить. Я буду говорить, например, о покушении на американского президента, о взрыве бомбы в Болонье, о демонстрации в защиту мира в Бонне и о восстании младенцев в Лондоне с таким видом, будто это моих рук дело. И самое смешное тут состоит в том, что это не лишено оснований, поскольку я принадлежу к организации, которая так или иначе приложила к этому руку, а именно к КГБ. Иначе говоря, это будет психологический отчет существа, лишенного собственной психологии, о своем пребывании в чужеродной среде, в которую его забросили в интересах некоего Дела, но забыли о нем и о Деле.
К методологии отчета
Не ищите затаенного смысла в моих словах. Я всегда говорю без намеков и иносказаний. И не оставляю ничего невысказанного и недосказанного. Я вообще не верю в мысли между строк и в литературные айсберги. Когда людям нечего сказать, они маскируют ничтожность говоримого ими ложной видимостью, будто у них есть скрытое мощное основание и затаенная глубина мысли. Блестящие примеры на этот счет дают не только писатели, но и кинорежиссеры. Был у нас в учреждении сотрудник, которого считали величайшим мыслителем именно за то, что он был мастером насчет «айсбергов» и «между строк». Когда он довел свое искусство до предела, т. е. вообще стал обходиться без строк, между которыми помещались его мыслительные глубины, и без надводной видимой части своих «айсбергов», мы поняли, что он — заурядный паразит и дурак. Но репутация мыслителя за ним сохраняется до сих пор. Мое положение имеет то преимущество сравнительно с такими мыслителями, что мои «айсберга» не имеют подводной части, а между строками нет промежутков.
Как опытный отчетчик, я знаю, что мой отчет не будет прочитан. Так что форма обращения к некоему читателю есть лишь наша советская привычка. Тот старый большевик, отчет которого я выбросил на помойку, тоже обращался к воображаемому читателю — к «ленинскому ЦК», к «родной Партии» и ко «всему прогрессивному человечеству». А кто познал и использовал его бесценный жизненный опыт? Так уж что говорить о человеке, который не сидел в царских казематах, не лил кровь на баррикадах, не штурмовал Перекоп, не строил Комсомольск, не бросался грудью на вражеские пулеметы и не пролагал дорогу никакому новому почину?!
