Уткин хмыкнул и брезгливо мотнул головой:
— Я стар, чтобы заниматься какими-нибудь играми… Даже армейскими.
Дверь открылась, на пороге показалась неприветливая секретарша.
— Мария Павловна, проводите нашего гостя к Андрею Викторовичу.
Я протянул генералу руку:
— Благодарю вас, за все искренне благодарю. Вы очень многое мне сообщили, сами того не желая.
Уткин, как ни странно, пожал мою руку и улыбнулся краешком рта:
— Подождите благодарить, возможно, Андрей Викторович сообщит вам нечто еще более существенное, чем я…
Я ничего не ответил на сказанное, откланялся и вышел в сопровождении Марии Павловны.
Мы поднялись по широкой дубовой лестнице на третий этаж и прошли к кабинету Ваганова.
В «предбаннике» сидели два майора и один подполковник; когда я вошел, все трое неприветливо посмотрели на меня, но тут же сделали более добродушные физиономии. Один из майоров поднялся мне навстречу:
— Андрей Викторович вас уже ждет…
Я оказался в кабинете Ваганова.
— Рад вас видеть, Александр Борисович, я правильно вас называю? — добродушно улыбался Ваганов, протягивая мне руку.
— Да, совершенно верно. Следователь Турецкий, — без улыбки ответил я.
— Я хочу извиниться за то, что с вами случилась какая-то неприятность в туалете. Как вы так могли удариться, что потеряли сознание? — сокрушенно вздыхал Ваганов.
— Мне кажется, Андрей Викторович, потеря моего сознания — это ваша работа, — холодно ответил я.
Ваганов вскинул брови:
— Неужели? Хотя… Не знаю, может быть. Все может быть. — На лице генерал-майора показалась омерзительная тонкогубая улыбка. — Однако я не для того вас пригласил, чтобы устраивать дознание. Вот сегодня получена телефонограмма от вашего начальства. — И Ваганов протянул мне официальный бланк с телефонограммой.
На листке бумаги значилось, что Мосгорпрокуратура срочно отзывает меня и Грязнова из Германии. Дело для дальнейшего расследования передано комитетчикам.
Я чувствовал, что не могу совладать со своим лицом. На нем, видимо, отразилось нечто такое, отчего Ваганов рассмеялся:
— Что с вами, Александр Борисович, видимо, не ожидали? Здесь все точно передано, наши шифровальщики ничего не сочинили, они не ошибаются. Так что все, ваша миссия окончена, и наше гостеприимство — тоже.
Я взглянул в невыразительные глаза этого генерала и увидел в них глубинную, затаенную ненависть ко мне.
— А если я никуда не улечу и останусь еще у вас погостить? Что тогда? — прищурился я.
— Тогда — ничего хорошего… Я за ваше здоровье… Даже за вашу жизнь не могу поручиться. Все. Как я понимаю, вы отозваны из командировки, — и прощайте. А я займусь чтением на досуге. Прелюбопытная вещица, однако, смею вам доложить… — Ваганов поднял со стола немецкую газету, которая прикрывала не что иное, как рукопись полковника Васина, похищенную из моей машины!
Ваганов демонстративно придвинул рукопись к себе и стал читать, охая и качая головой:
— Ох, мерзавец… Ну какой мерзавец, согласитесь… Взрастили кадры, называется! — Ваганов поднял на меня хитрющие глаза. Затем его лицо озарила победоносная улыбка.
Я стоял как вкопанный. Мысли лихорадочно скакали. Казалось, в одно мгновенье пронеслось в голове все, о чем я долгими ночами думал в Москве, в одно мгновенье всплыли тысячи вопросов: где Грязнов, что с ним, неужели Васин здесь, в Германии, содержится под стражей у Ваганова?.. Тысячи вопросов!
— Ну что же вы стоите, дорогой следователь, ступайте, я вас больше не задерживаю.
— Где Васин?
— Вы следователь, вы и отвечайте на этот вопрос, — усмехнулся Ваганов.
— Я этого так не оставлю, — сказал я и демонстративно сел в кресло перед столом генерала, швырнув бланк телефонограммы на пол.
— О, да ты, я вижу, смелый мужик!.. Я люблю смелых, сам не трус, как мне кажется, — снова улыбнулся Ваганов. — А здорово ты с моими придурками разделался. Троих замочил, а у самого ни одной царапины, молодец! Нам такие как раз нужны…
— Интересные у генерала исполнители. Неужели, чтобы убрать меня, никого получше не нашлось? И потом, я их не мочил, один себя зарезал, другой застрелился, про третьего я вообще ничего не знаю.
— Это был эксперимент, дорогой следователь, и окончился он неудачно. Ничего страшного, отрицательный результат — тоже результат, впредь будет мне наука, — с натянутой улыбкой сказал Ваганов. — Все же странно, я четверых на тебя посылал, а всего один вернулся… Ну да это неважно. Рукопись у меня, а то что следователь жив, может быть, даже к лучшему…
— Генерал, вы забываете, что разговариваете со старшим следователем по особо важным делам Московской городской прокуратуры! Неужели генерал думает, что здесь, в Германии, он может не подчиняться советским законам?!
— Могу.
— Мне кажется, генерал-майор заблуждается.
— И что же вы предлагаете со мной сделать, дорогой следователь? Арестовать?
Я молчал.
— Предлагаю пойти на мировую. Вы нас не знаете, мы — вас не знаем…
— Где Грязнов?! — чуть ли не заорал я.
Ваганов дернул плечом:
— Честно говоря, не интересовался. Так что, Александр Борисович, в нашей шахматной партии победа на моей стороне!
И снова на моем лице возникло нечто, от чего Ваганов хрипло рассмеялся.
— Вы что, прослушиваете кабинет командующего?
— Предположим, я обладаю телепатией… И вообще, я весьма интересуюсь психологией, последними ее достижениями, а вы, товарищ следователь?
— Нет! Обещаю, генерал, ты от меня никуда не денешься, — сквозь зубы прошипел я. Внезапная страшная ярость нахлынула на меня, я даже удивился тому, что сейчас с трудом сдерживаю свои эмоции. Так и хотелось вскочить и дать в морду этому улыбающемуся мерзавцу.
— Никуда не денусь, говоришь? Посмотрим… А что, хорошая идея возникла… Ведь вы можете мне пригодиться, уважаемый следователь, весьма пригодиться! Мы даже можем с вами подружиться! Нет, кроме шуток, действительно, мы с вами подружимся, следователь.
— Очень сомневаюсь, — сквозь зубы прошипел я.
— Согласен, я был не прав во многих вопросах, но сейчас я прошу пойти на мировую. — Ваганов поднялся и, открыв за своей спиной маленькую резную дверцу, за которой обнаружился ярко освещенный зеркальный бар, вытащил из него бутылку французского коньяка, два хрустальных бокала и наполнил их. — Я предлагаю выпить за нашу мировую…
— Я не пью с подобным сбродом! — рявкнул я.
— Даю честное слово, Турецкий, мы с вами подружимся! Вы знаете, у меня правило: я обязательно пью этот отличнейший французский коньяк с понравившимися мне людьми. А вы мне понравились, Турецкий. Прошу вас, не нарушайте мою традицию… Вы знаете, я пил этот коньяк с министрами и даже с одним Президентом… И еще попрошу вас, дорогой мой смельчак, расписаться в моей книге для почетных посетителей. — Ваганов вытащил из глубины своего стола большую книгу, переплетенную красной кожей, и вместе с бокалом протянул мне.
Злость моя вдруг прошла, я внезапно перестал его понимать. «Что это, искренняя похвала следовательской дерзости? Насмешка? Подвох?» — думал я.
— Знаешь, Турецкий, а давай поедем на мою дачу под Смоленском? Хочешь, прямо сейчас? Я уверен, тебе там понравится. Отдохнешь денек-другой, кстати, сможешь побывать в интересующих тебя местах, они как раз там неподалеку. Ведь ты интересовался, как и эта журналистка интересовалась, базами для подготовки настоящих ребят, не так ли?
Снова вихрь мыслей пронесся у меня в голове. Я автоматически взял хрустальный бокал.
Подготовка спецназовцев где-то под Смоленском — это ребята Ваганова?! Я сам уговаривал Меркулова пойти на провокацию, и вот сейчас выпадает возможность пробраться в этот подготовительный центр под Смоленском, причем с благословения самого Ваганова!.. Отказаться? Рискнуть?! Секунды шли, а решение не приходило…
— Ну так что, Александр, ты отказываешься побывать на моей даче в Ильинском? — Ваганов поднял бокал с коньяком, немного отпил и крякнул. — Да, отличнейший коньяк, мой любимый…
— Побываю непременно! Потом как-нибудь, — сказал я и тоже отпил немного коньяка.
Коньяк был странный и достаточно отвратительный.
— Последний раз спрашиваю, где Грязнов?
— Я же сказал, не знаю, — безразлично ответил Ваганов. Я отпил еще немного, чтобы потянуть время и сообразить, что же мне предпринять:
— По-моему, отвратительный коньяк, как и вы сами…
— В самом деле? Не думаю…
— Мне кажется, вы туда что-то подмешали, — сказал я, чувствуя, что мне стало вдруг нехорошо.
Ваганов округлил свои глазки:
— Подмешали? Ну я же пью, по-моему, все отлично…
— Нет… Гадость… Я что-то… — успел сказать я, чувствуя, что все начинает кружиться перед глазами.
