Но это не получалось в Риме. Каждое его распоряжение, каждый закон сначала обсуждались, забалтываясь, и только после окрика выполнялись. Однажды он поинтересовался у Цицерона, что тому не нравится в предлагаемых законах. Оратор честно ответил, что устраивает суть, но не процедура принятия. Вопреки ожиданию Цезарь вспылил:
– Какая разница, буду ли я долго выслушивать болтовню сенаторов, у которых нет другого занятия и которые все равно согласятся с разумным решением, или сразу прикажу поступить, как надо?!
– Но Республика, Цезарь…
– Неужели ты не видишь, что Республика стала только пустым звуком?!
Цицерон ужаснулся, Цезарь откровенно признавал, что ни в сенате, ни в Республике не нуждается. Но это уже не диктатура, а настоящая монархия, то, против чего столько лет боролись римляне, за что сложили свои головы Клодий, Катон, множество других достойных граждан! Конечно, то, что делает для Рима и всей страны Цезарь, весьма похвально, он разумен, справедлив, деятелен, но все равно власть одного не может заменить власти всех! А наивные мальчишки вроде Марка Брута еще надеются исправить диктатора, чтобы тот возвысил «добрых людей». В чемто Брут умен, а в чемто не просто наивен, а глуп!
А сам Цезарь задыхался от нехватки времени и людей. Диктатору как воздух нужны честные, толковые соратники, способные, как на войне, четко выполнять приказы, не размышляя и не жалея своей жизни. Но стоило оставить за себя Марка Антония и Долабеллу, как те перессорились, ввергнув Рим в хаос. А те, кто мог бы управлять с толком без кутежей и скандалов, как Марк Брут, норовили уйти в оппозицию, и теперь масса времени и сил уходила на то, чтобы не допустить их объединения. Иногда хотелось крикнуть на весь Рим: «Не мешайте мне! Мне уже недолго осталось!» Это «недолго» включало в себя и намерение уйти в новый поход, и понимание, что болен.
Страшно мешал гениальный болтун Цицерон. Цезарь всегда двояко относился к знаменитому оратору, с одной стороны, восхищаясь его талантом философа и умением облечь в цветистую словесную форму даже самую заурядную идею, с другой – слегка презирая за трусость и готовность сменить эту идею в угоду более сильному. Но всегда признавал, что второго Цицерона не может быть, так рассуждать, как Марк Туллий, не дано никому. В отличие от других Цезарь лишь снисходительно посмеивался над неуемным восхвалением Цицероном собственных заслуг, мог часами выслушивать его воспоминания о раскрытии заговора Катилины и спасении Республики тогдашним консулом. Когда у Цицерона умерла дочь, первым откликнулся именно Цезарь, написав Марку Туллию проникновенное письмо, полное сочувствия и поддержки. Цезарь знал, что такое потерять единственное любимое дитя в таком возрасте, в этом они с оратором были схожи, дочь Цезаря Юлия тоже умерла молодой при родах.
Но одно дело сочувствовать в горе или терпеть бесконечные разговоры и совсем другое – видеть, что ради красного словца Цицерон иногда готов попросту заболтать хорошее решение! На словах гений ратовал за идеалы Республики и якобы изза них противился возвеличиванию Цезаря. Но диктатор знал, что стоит сурово сдвинуть брови, и Цицерон начнет произносить нужные ему слова. Пользоваться этим не хотелось, напротив, очень хотелось, чтобы и сам Марк Туллий понял правильность поступков диктатора и неизбежность сильной власти.
Постепенно ожидание приступа стало привычным, он научился не бояться, рядом всегда находился раб, знающий, что делать в таком случае.
К Цезарю постепенно возвращались его привычная доброжелательность и мягкость. Жестокий в бою и к врагам, в остальное время он славился именно доброжелательностью и пониманием. Усилием воли он приказал себе не думать о возможном приступе и отправился на Яникул.
Конечно, они уже не проводили ночь за ночью в страстных объятиях, но Цезарь, казалось, ожил, проснулся от тяжелого сна. Болезнь болезнью, а жизнь продолжалась. И какая жизнь!
Закончилась самая длинная в истории Рима осень, удлиненная изза добавленных Цезарем двух месяцев. Пришла зима, а с ней и его пятьдесят шестой день рождения. Рим праздновал бурно. Не отстали и сенаторы. Словно соревнуясь друг с дружкой, они наперебой предлагали Цезарю все новые и новые привилегии. Оставалось одно – признать его царем.
Цезарь одевался, как цари Альба Лонга – в багряную тогу и красные сапоги, с золотым венком на голове, словно подчеркивая свою божественность. За пять дней до февральских нон во время въезда в Рим во главе овации – усеченного триумфа – ктото из толпы приветствовал Цезаря как царя. Царь полатински Rex, но таково же было и семейное имя Гая Юлия. Не услышав поддержки остальных, Цезарь сумел перевести все в шутку, крикнув в ответ:
– Ты ошибся, я не царь, я Цезарь!
И все поняли, что Цезарь звучит куда более представительно. Кто же тогда мог знать, что совсем скоро его имя станет нарицательным, действительно обозначая человека, облеченного наивысшей властью!
На статую Цезаря на форуме надели золотую царскую корону, и хотя пробыла она там недолго, сняли народные трибуны, все показывало, что до получения диктатором именно царской власти осталось немного. Все остальное у него уже было.
В иды февраля на празднике лупекарий, где главным жрецом по положению оказался Марк Антоний, тот сделал уж совсем явный жест – преподнес Цезарю золотую корону, предлагая стать царем. Позже говорили, что именно тогда Марк подписал ему смертный приговор. Но Антоний явно не хотел ничего плохого. После такого предложения в толпе наступила тишина. Неужели республиканец Цезарь, ставший пожизненным диктатором, возьмет корону и назовет себя монархом?!
Цезарь встал, оглядывая притихших людей. Они не понимают, что вся власть у него уже есть и эта корона только внешний атрибут? Глупцы! Впервые Цезарь почувствовал к толпе презрение. Он жестом отодвинул корону:
– Я диктатор, этого достаточно.
Но Марк Антоний повторил свое предложение. И снова Цезарь отказался. Толпа взревела, устроив ему длительную овацию. Плебс Рима поверил, что диктатору не нужны царские регалии!
А по Риму пополз слух, что только римский царь сможет разгромить парфян. И хотя в сенате были уверены, что слухи распускают шпионы Цезаря, сами же сенаторы и наделяли Цезаря всеми возможными полномочиями и регалиями. Оставалась только золотая корона. Цезарь ждал…
Теперь, приходя на Яникул к любовнице, он часто желчно посмеивался, пересказывая старания сенаторов.
Но сам он не мог долго сидеть в Риме. И хотя в этот раз както не слишком стремился уйти в поход, к нему все же серьезно готовился. Так боевая лошадь, давно застоявшаяся в сытой конюшне, услышав звуки трубы, забывает обо всем. Казалось, стоит выйти на даков, как вернутся молодость, сила, отступит болезнь и придет второе дыхание.
До похода оставалось всего семь дней… Клеопатра понимала, что это означает и ее собственный отъезд, нелепо сидеть в Риме, когда Цезаря в нем нет. Корабли в Остии готовили к отплытию в Египет… Но сейчас, считая дни, она торопила события, потому что знала – в Риме заговор против Цезаря. Казалось, этого не видит только он сам. Цезарь отмахивался от всех предупреждений:
– Меня убивать невыгодно, моя жизнь сейчас нужнее Риму, чем мне самому.
Сенат даровал диктатору право быть похороненным не за пределами Города, а в самом Риме! Такого удостаивались только народные герои.
Цезарь смеялся:
– Вот теперь можно и умирать! Чего еще желать римлянину, как не быть похороненным в Городе? Чего же мне бояться?
Клеопатра ударила его кулачком в грудь:
– Несносный! А как без тебя я? Цезарион?
Цезарь стал серьезен:
– Клеопатра, я тебя люблю. Очень. И Цезариона люблю. Но я стар и болен, тебе нужно устраивать свою жизнь.
Любовница, как и ожидалось, взвилась:
– Как ты смеешь?! Тебе не удастся прогнать нас!
Цезарь покачал головой:
– Тебе двадцать четыре, мне пятьдесят шесть. Ты молода и красива, я стар и болен.
– Тебе ли, находящемуся на вершине власти в Риме, так говорить?
– Одна часть римлян меня обожествляет, другая ненавидит, третья только терпит. Каких больше? Не ты ли мне все уши прожужжала о заговоре? Я готов.
– К чему готов?
– Моя жизнь сейчас дорога не столько мне, сколько Риму. Если со мной чтото случится, государство еще долго не будет знать покоя, ввергнувшись в новую гражданскую войну. Это понимают все, но если Рим не желает видеть меня диктатором, то пусть снова воюет сам с собой.
– А как же покорение остального мира?
Цезарь помолчал, потом с легкой горечью спросил:
– Ты веришь в это? Нужно ли это Риму? Он погряз в разврате и развлечениях. Плебс не желает ничего, кроме хлеба и зрелищ, римляне отвыкли работать даже головой. Что я буду делать с завоеванными странами, кроме как соберу с них дань? Даже люди в моих новых поселениях ждут того же – подачек и развлечений. Римляне сами не понимают, что время Республики прошло. Но, хотя у Рима впереди расцвет, я вряд ли ему буду нужен. Ты должна подумать о себе и сыне…
