листьями лавра, и в ладонях ее трепетали ветки этого благородного растения.
Аполлон, ошеломленный произошедшей с нимфой метаморфозой, изъявил признаки глубокой печали, с которыми и покинул арену представления. За ним удалился отомщенный Эрот, а Дафну статисты подняли на свои плечи и унесли со сцены.
Бурные рукоплескания зрителей наградили игру актеров. К аплодисментам присоединился и король, а Энни аплодировала так сильно, что у нее слетел перстень с пальца. Генрих, с трудом нагнувшись, поднял перстень, и сам одел его Энни, задержав ее руку в своей руке. Энни вовсе не сопротивлялась этому, а напротив, поощрительно улыбнулась королю, показав ровные ряды жемчужных зубов.
После пантомимы придворные и гости его величества были поражены необыкновенным по зрелищности и продолжительности фейерверком, а затем состоялся прощальный ужин, продолжавшийся до утра; впрочем, король ушел из-за стола еще до полуночи, и Энни ушла с ним.
* * *
Вскоре Генрих заболел: праздники расстроили его здоровье, едва начавшее восстанавливаться после пережитых потрясений. Он никого не принимал; к нему в покои допускали только лекарей, хлопотавших над королем с утра до вечера. Дважды приходил с докладом сэр Джеймс и не удостоился аудиенции его величества; приходил за указаниями назначенный на должность Главного Королевского Судьи сэр Хью, – и его не пустили к государю. Исключение было сделано лишь для одного человека – мастера Хэнкса: король сам вызвал его, когда почувствовал себя лучше.
– Итак, докладывайте. Какая обстановка в стране? Все ли спокойно? Что наши враги за границей? – спрашивал Генрих, нащупывая на столике рядом со своей кроватью стакан с теплым шафрановым вином.
– Обстановка в стране спокойная, никаких серьезных волнений нет и не предвидится, – докладывал Хэнкс. – Нашим врагам за границей не до нас, – у них в своем доме смута. Если бы император и папа не порвали бы с нами столь решительным образом, они, пожалуй, еще и помощи у нас попросили бы.
– Вот как? – рассеянно сказал Генрих, делая маленькие глотки из своего стакана.
Хэнкс терпеливо ждал дальнейших вопросов.
– А хорошую кашу мы с вами заварили, – долго ее придется расхлебывать! Удивительно, – ведь мы затеяли всю эту историю с реформами исключительно для того, чтобы я смог развестись с Екатериной и жениться на Энни. И вот, я добился своего, – и проиграл! – с горькой усмешкой произнес король. – Но дела моего королевства при этом, как ни странно, пошли в гору. То, чего мы опасались, не случилось, зато свершилось то, чего мы не ждали… Ах, Энни, Энни, и что тебе не хватало? Я так тебя любил!
Генрих облокотился на левую руку и тяжело задумался. Хэнкс молча стоял перед ним.
– Так, вы говорите, она умерла спокойно? – спросил король.
– Я уже не раз докладывал вашему величеству: ваша бывшая жена и наша бывшая королева Энни умерла без видимого волнения, со словами молитвы. Когда ее привели на место казни, она сказала: «Я прощаюсь с миром и от всего сердца прошу вас молиться за меня». После этого она упала на колени и до последнего повторяла: «Иисус, прими мою душу». Ее губы еще шевелились, когда все было кончено… Тело нашей бывшей королевы накрыли простыней и отнесли в дворцовую часовню. Потом ее положили в гроб, причем столяр ошибся в его изготовлении, так что отрубленная голова королевы Энни едва поместилась в домовину, – отвечал Хэнкс и голос его был скучен.
– Со словами молитвы… – король поставил стакан на столик. – Гнусная шлюха! – вдруг закричал он. – Со словами молитвы! Нет, вы подумайте, какая святая великомученица! Блаженная Энни! Тьфу! Развратная тварь! Ее надо было жечь на медленном огне, рвать клещами ее поганую плоть! Зачем вы отговорили меня, черт возьми?! Умерла со словами молитвы!..
Хэнкс вздохнул и принялся разъяснять в десятый раз:
– Вы, ваше величество, не могли поступить со своей бывшей женой чересчур жестоко. Ваше величество – не варвар; ваше величество ведет свою политику в соответствие с передовыми требованиями времени, которое требует от нас гуманизма. Мы – цивилизованная страна и должны показывать пример всему остальному миру.
– Политика, политика, политика! – с яростью повторил король. – Как мне надоела эта чертова политика! Из-за нее я не смог отомстить Энни так, как хотел, как требовала моя поруганная честь. Мерзкая шлюха умерла слишком легко, и сознание этого жжет меня и не дает мне покоя. Знаете, я даже на того молодца… Ну, на того, который с Энни… Ну, на ее кузена, дьявол меня побери!.. Я даже на него не так злюсь, как на мою жену, проклятую гадину! В конце концов, мужчина всегда хочет женщину и ищет ту, которая доступна ему. Каждая женщина понимает это. Но одни женщины хранят себя, заботятся о своей душе и своем добром имени, а другие пускаются во все тяжкие. Ах, Энни, Энни, я думал, она не такая! Из-за нее я теперь не могу смотреть на мою дочь, на Лизи, – слишком уж она напоминает мать!.. С чем я остался к концу жизни? Жены нет, моя старшая дочь, хоть я и люблю ее, глупа и зла, а младшая – порождение шлюхи.
Генрих достал из-под кровати начатую бутылку бренди и наполнил свой опустошенный стакан.
– Мои эскулапы запрещают мне пить бренди, – пояснил король Хэнксу. – А мне без него не жить, лишь оно дает мне успокоение и просветление. Я читал, что сам великий Цельс признавал целебные свойства бренди и особенно рекомендовал употреблять его мужчинам.
– Бренди – славный напиток, ваше величество, – согласился Хэнкс.
– Вот, вот, вы меня понимаете! – обрадовался Генрих. – Выпейте со мной. Возьмите мензурку с ночного столика. Ту гадость, что в ней налита, выплесните в ночной горшок, я так всегда делаю. Держите бутылку, налейте себе бренди! Только немного, а то мне не дадут больше, эту-то бутылку с трудом выпросил у своего обер-лакея. Дожили! Королю, государю, правителю страны – и не дают того, чего он хочет!..
А знаете, мастер Хэнкс, на празднике я встретил прелестную юную девицу, которая мне весьма приглянулась. Вы не поверите, но ее имя – Энни! Каково совпадение, а? Эта девица – не кривляка и не ломака, она ответила мне симпатией, и перед отъездом мы провели с ней восхитительную
