Подростки, равно как мужчины и женщины, оборачивали вокруг живота полоски воздушной ткани, совсем не скрывающей их прелестей и достоинств. Мужчины заплетали волосы на непокрытых головах в косы, женщины ходили с распущенными. Иссиня-черные гривы качались в такт неприкрытым грудям и отвисшим животам. Почти все женщины были либо беременные, либо кормящие. При этом они, окруженные галдящими выводками, еще как-то умудрялись работать по дому и даже в поле. Там же, в поле, среди бела дня, устраивали они и грех. Иногда тайно, хотя по качающимся кустам все можно было понять, а иногда и вовсе явно. Один купец, не раз хаживавший этим путем, рассказывал, что это у них такой способ поклоняться местным богам. Сначала хотелось плеваться. Но потом Афанасий попривык и в голову даже стали закрадываться срамные мысли, что неплохо было б и ему так помолиться, а то бабы-то почитай сколько уж времени не было.
Чтобы в голову не лезли подобные мысли, Афанасий достал из-за пазухи листок, извлек из сапога расщепленную на конце палочку, макнул в сок черных плодов, кои насоветовали использовать в качестве чернил местные писцы, и начал записывать впечатления от последнего схода на берег, у небольшого города, название которого так и не смог выяснить.
«…Выделяется одеждой только чиновный люд. У местного князя — фата на голове, а другая на бедрах, а у бояр — фата через плечо, а другая на бедрах, а княгини ходят — фата через плечо перекинута, другая фата на бедрах. А у слуг княжеских и боярских одна фата на бедрах обернута, да щит, да меч в руках, иные с дротиками, другие с кинжалами, а иные с саблями, а другие с луками и стрелами; да все наги, да босы, да крепки, а волосы не бреют». — Завитушки букв убористо ложились на тонкий листок, сделанный из болотного растения — папируса. За время своего хождения он пристрастился записывать все, что видел, в книжицу, и когда той не стало…
Меж бровей Афанасия залегла суровая складка. Он понимал, что Мигель, скорее всего, уже добрался до какого-то порта. Расплатившись украденным золотом, купил место на корабле и плывет спокойно в свой родной город Порту. Вольготно расположившись под мачтой в тени паруса, потягивает разведенное винцо и почитывает книжечку Михаила.
Михаил и Мигель. Почти одно имя. Почти один характер. Не самый приятный, признаться. Афанасий легко мог представить Мишку умыкающим у малознакомого попутчика богатства и товар. Но первого, умершего у него на руках, он вспоминает с теплотой и болью, а второго этими самыми руками задушил бы. Значит, не в характере человека дело, а в отношении к нему окружающих. Ведь если не знать, не видеть, не чувствовать по отношению к себе, то и полюбить можно. Так и становятся последние подлецы вождями и любимцами народными. До той поры, пока оскал свой волчий не покажут. Эх…
Со злости Афанасий чуть не зашвырнул листок в кусты, но опомнился. Подождал, когда горячая волна ярости схлынет пеленой с глаз, принялся было писать далее, но впереди раздались крики.
«Напасть какая стряслась? Вроде нет, спокойно все, — подумал он, поднимаясь в стременах и прикладывая руку козырьком ко лбу. — А приехали никак?»
Хвост каравана еще не вышел из зарослей, а голова его уже ткнулась в узкое русло дороги, уходящей вверх по скале к древнему городу Джуннар. Пока караванщик препирался с охраняющими дорогу стражниками о входной плате, Афанасий скрупулезно пометил в своей рукописи: семь ден пути до Джуннара от Умри, города индийского. А до Умри шли десять ден от Пали, а до него из Чаула восемь дней. Да, надо б переписать по-человечески, почесал в голове Афанасий, глядя на свои записи. Написано-то лепо, да мысль скачет, как белка по древу.
Наконец караван тронулся дальше. Купец только успевал крутить головой, чиркал, почти не глядя: Джуннар-град стоит на скале каменной, не укреплен ничем, Бог защищает. И пути на ту гору день, ходят по одному человеку: дорога узка, двоим пройти нельзя.
Извиваясь, как змея, караван втянулся на широкую рыночную площадь. Некоторые сразу бросились в разные стороны и исчезли в толпе торгующихся горожан. Другие прямо на площади поставили свои палатки и принялись зазывать посетителей, не дожидаясь, пока к ним подойдет сборщик податей и оформит все официально. Иные же пошли искать пристанище и ночлег. С ними пошел и Афанасий.
Держась людей, с которыми пришел, Афанасий быстро нашел подворье, на котором за мелкую монету можно было заночевать в отдельном домике, пристроить коня в стойло и получить на утро полведра гороха на его прокорм да шешней[47] меру. Заботливая хозяйка провела его в опочивальню. Показала, где что, на вполне сносном фарси объяснила, что положено за обычную плату, а что можно получить, добавив еще немного. Оказалось, чуть доплатив, можно заказать на завтрак кхичри[48] с сахаром да с маслом и съесть самому или тоже с конем поделиться. Травой, хоть она и тучная была на загляденье, тут лошадей не кормили почему-то, и пастись их не отпускали. Наверное, из-за многочисленных гадов ядовитых, коими кишели поля.
Но все равно кони гибли часто. Кто в боях, кто от болезней. А те, кто выживал, не хотели размножаться. Вот и везли их в Джуннар морем на тавах из Хорасанской, из Арабской и Туркменской, а иных и из Чаготайской земли. И стоили они тут баснословно дорого.
Всю ж работу, которую в иных местах делали крестьянские лошадки, тут выполняли быки и буйволы. Их впрягали в плуг, на них возили тяжести и ездили сами. Иногда встречались и слоны. Но их, как и лошадей, больше использовали для воинской надобности. На огромных, но медлительных и неповоротливых буйволах много не навоюешь.
Также можно было… Купец поперхнулся, услышав эту новость. Переспросил и получил утвердительный ответ. За мелкую монетку кроме каши можно было получить и саму хозяйку в качестве жены. Впрочем, женщина намекнула, что с Афанасием согласна и без монетки, а то ее муж стар и уже не может…
Не дослушав постыдное щебетание, купец спровадил хозяйку за дверь, обещая крепко подумать над ее предложением. Немного погодя вышел следом. Посмотрел на мужа, который сидел на крыльце большого хозяйского дома, задумчиво глядя вдаль. Пожал плечами. Дошел до колодца, испил тепловатой местной водицы с гниловатым привкусом. Ополоснул из того же ведра лицо и шею. Вернулся обратно в свой домик. Стянув один об другой сапоги, улегся на жестком матраце, брошенном прямо на пол и застеленном цветастой тряпкой. С наслаждением вытянул натруженные конной ездой ноги. Снова поднялся, извлек на свет листочки и, сколь мог подробно, записал все, что смог увидеть и услышать. Снова лег. Опять сел. И снова лег.
