Какая-то неведомая сила призывала его к действию. Но, что делать, было решительно непонятно. Торговать нечем. Толкаться почем зря по базару, подставляя последние деньги под алчные пальцы местных воришек, не хотелось. Бродить по городу, осматривая укрепления и мечети? Тоже не хотелось. Может, попробовать отыскать какого-нибудь местного кузнеца и поговорить с ним? Ну, хоть так. Он встал, потянулся за сапогом.
В животе что-то булькнуло. Потом еще раз. Афанасий посидел немного, удивленно прислушиваясь к нарастающему в его нутре водовороту. Потом почувствовал позыв. Вскочил и, с треском распахнув щелястую дверцу временного жилища, вылетел во двор. Попирая босыми ногами ядовитых гадов, кинулся к специальной выгородке над проточной канавой. Едва успев спустить штаны, с шумом опростался.
«Бывает же», — подумал он, подтираясь листом растущего поблизости лопуха и натягивая чудом не испачканные порты. Стараясь не наступать на огромных букашек, суетливо поспешающих по своим делам, вернулся к своему домику. Но только отворил дверь, как в животе опять булькнуло. Афанасий кинулся обратно и снова уселся орлом над канавой. А ведь предупреждали же: не пей местной водицы. И в караване бочки были специальные — с водой, в правильных местах запасенной. Так не послушался, вот теперь расхлебывай.
Он поднялся и на трясущихся ногах пошел к домику. Едва он дошел до двери, как внутри снова булькнуло, но уже как-то по другому, выше. К горлу подступил горький комок, едва успел добежать до канавы. На этот раз его вырвало.
Сколько ему пришлось сделать ходок, он не помнил, но наконец в желудке уже не осталось ничего, что могло быть исторгнуто. Почти на четвереньках добрался он до топчана, пригреб к себе тазик, на всякий случай оставленный хозяюшкой, и, измученный, уснул. Сон его был тягостен. Ему снились скользкие ползучие гады, обвивающие его горло. Огромные пустынные пауки, раздирающие жвалами его брюхо, манящие голыми персями[49] одалиски.[50] А совсем уж под утро пришли херувимы,[51] пламенеющими мечами вооруженные. Орали неразборчиво, топотали, как стадо коров, и размахивали мечами направо и налево, рубя хлипкую мебель. А во главе их был серафим[52] меднокрылый. Тот хоть и был верховным ангелом, но ругался, как волжский бурлак, и гремел крыльями своими. А после приступил к Афанасию и отвесил ему такую затрещину, что купец скатился со своего тюфяка и… проснулся.
В его маленькой комнате столпилось человек десять. Стражники. По богатой одежде и хорошему вооружению было понятно, что не городские, а царские, на худой конец боярские. Вооружены они были длинными кинжалами с волнообразными лезвиями. В полубреду-полудреме Афанасий и принял их за мечи херувимов. А во главе их стоял здоровенный мужик в расшитом золотом кафтане и — виданное ли дело! — портах. К руке его был привешен медный щит. Ударяя в него рукоятью кинжала, он производил адский шум.
Увидев, что купец окончательно пришел в себя, он что-то сказал, проталкивая слова сквозь густую бородищу, под которой не видно было ни губ, ни шеи. Афанасий отрицательно покачал головой и развел руками: не понимаю, мол. Начальник караула жестом велел своим выйти за дверь. Стражники поспешили выполнить его команду. Начальник сгреб тверича за ворот и рывком поднял на подкашивающиеся ноги. Брезгливо пошевелил ноздрями, принюхиваясь к идущему от него духу, и выволок на двор.
Афанасий прикрыл глаза рукавом от слепящего солнца. Его прошиб холодный пот, колени подогнулись. Но стражники ухватили под локти, не дали упасть. Поволокли по двору. Боль в пальцах ног, цепляющихся за камешки, привела его в чувство. Он поднял голову и раскрыл глаза. Их тут же залило потоками теплой, гнилостной, судя по запаху, воды. В волосах зашевелились подцепленные из колодца червяки.
«Вот, значит, как? Пред тем как куда-то вести, обмыть решили, — подумал он. — И слава богу. Значит, на месте не убьют, а поведут к тому, к кому в приличном виде надо являться». Его снова вывернуло черной желчью. Новый поток воды окатил голову и плечи. Видать, черпали ближе к дну, вода была попрохладней и не такая гнилостная.
Купец заворочался в держащих его руках и наконец нащупал ногами твердую землю. Отер с лица влагу. Осмотрелся. Стражников было не полдюжины, а гораздо больше, десятка два. Они стояли во дворе, будто шахматные фигуры, и внимательно следили за движениями чужеземца. Иные держали в руках луки с наложенными на тетивы стрелами, иные сжимали эфесы огромных сабель. Иные достали из ножен мечи, гораздо большие, чем кинжалы тех, кто вломился к нему в опочивальню. Чувствовалось, что все эти воины готовы кинуться на Афанасия в любой момент.
Старик-муж все так же сидел на крыльце, задумчиво глядя вдаль. Будто не на его дворе было такое столпотворение воинское. Сама же хозяюшка стояла чуть поодаль. Руки в боки, подбородок гордо вздернут. На лице читается: ну что, выкусил, мол? И улыбка гаденькая на губах. Она, значит, стражникам про него рассказала, тварь. Обиделась на то, что не захотел. «Вот дурак-то, — озлился он на себя. — Надо было соглашаться — и жар плотский удовлетворил бы, и в такую переделку не вляпался». Ну да поздно о былом сожалеть, нужно думать, как головы не лишиться. Он искоса посмотрел на опасно поблескивающие у лица лезвия.
Афанасий хотел спросить начальника караула о своих вещах, но подумал, что тот фарси не разумеет. Посмотрел на хозяйку, улыбающуюся язвительно, и понял: та не станет переводить. Рассчитывает, что оставленное добро станет ей достойной платой за пренебрежение ее прелестями. А обвинение-то коварство женское любое придумать может. Хоть насилия попытку, хоть колдовство заезжему человеку приписать, хоть злоумышление против местного султана, или кто у них тут управителем? А суды по таким делам редко праведными бывают. Повелят снести голову с плеч, и вся недолга.
А конь… Конь?! В нынешних местах это ж богатство целое. Уж не из-за коня ли она все это затеяла? Поживиться решила? Афанасий открыл было рот, но получил увесистый тычок между лопаток. Челюсть захлопнулась сама, зубы клацнули, чуть не отхватив кончик языка.
Однако и хозяйка осталась на бобах. Повинуясь указу начальника, один из стражников вошел в отведенную Афанасию каморку и начал там рыться, громыхая и роняя что-то. Через некоторое время вышел, неся дорожную котомку. Она была значительно толще, чем когда Афанасий вошел с ней на двор. Ушлый стражник сгреб туда все, что мог найти, включая хозяйское. Другой стражник отвязал коня и, стараясь держаться подальше от копыт, начал выводить его со двора.
Хозяйка сделалась бледна лицом и кинулась к начальнику караула, стала говорить что-то, хватая его за рукав. Но тот только отмахнулся от женщины. Прикрикнул на нее. Оттолкнул. Она пошатнулась и, чтоб не упасть, схватилась за шест, поддерживающий соломенную крышу над крыльцом.
