В этом отношении показателен пример Лиона. Этот город подобен зеркалу, которое почти мгновенно, верно, хоть и не очень точно, отражает состояние, колебания и беды рынка не только регионального, но даже и общенационального. Здесь катастрофа наступила очень быстро: взятие города протестантами в 1562-1563 годах привело к волнениям, которые вызвали резкий спад товарооборота, но… только до наступления успокоения в 1564-1569 годах. В свою очередь, это успокоение продлилось недолго. В 70-е годы XVI века, с возобновлением военных действий, депрессия охватывает все новые и новые территории. Вывоз тканей из разгромленных земель Пуату и Лангедока в направлении Соны и Роны сокращается. Основные наземные и водные пути перекрыты из-за действий разбойничьих шаек. На грани разорения лионские купцы умоляют своих кредиторов «предоставить им отсрочку платежей или признать их несостоятельными должниками». И экономика города неумолимо клонится к упадку. «С 1580 года суммы откупных 2,5% на ввозимые товары упали до 3/5 уровня 1571-1575 годов, составляя лишь половину того, что было выручено в 1565-1570 годах и лишь треть рекордных 1522-1523 и 1543-1545 годов». К тому же, здесь речь идет о счете в турских ливрах, которые все это время теряли стоимость. Если считать в стабильных ценах, эти результаты были бы еще хуже. В других местах положение было отнюдь не лучше, будь то к северу, или к югу, в Арле или Шалоне. Если рассматривать положение по отраслям и опять обратиться к примеру Лиона и его области, можно отметить, что торговля сукном и шелком продолжала сокращаться и дошла до самого низкого уровня. Торговля пряностями, которая была столь активной еще в 1573 году, оказалась свернутой в течение тех четырех последних десятилетий века, пока длилась война. Не лучшее положение сложилось в области финансов. К 1560 году в Лионе после многих лет постепенного и прочного обустройства обосновалось множество итальянских и немецких банков. В следующие годы 3/4 их разоряются, и до 1590 года доживает всего два десятка банков. Денежные поступления из Америки, заметно возросшие после 1570 года, мало повлияли на процессы, повлекшие крах первейшей банковской сети королевства. В других местах Западной Европы (в мирное время) эти средства, конечно, стимулировали экономику. Но в государстве времен Валуа, в тех нездоровых условиях, причиной которых на местах являлся затяжной военный конфликт, приток этих средств сопровождался прежде всего стабилизацией или «застоем», иначе говоря — отсутствием уверенного и постоянного роста производства, притом что этот относительный спад совпал по времени с ростом цен, как и повсюду на Западе в XVI веке. Но он был дополнен еще и падением или, если не брать худший вариант, длительным сохранением на низшем уровне реальной заработной платы. Необычайно обильный приток белого металла из Потоси обеспечивает тем временем столь высокую привлекательность золотому экю, что в 1577 году монархия обязывает своих подданных производить сделки в экю (но не в ливрах). Такими мерами надеялись остановить обесценение денег. «Но это была лишь небольшая задержка на пути к инфляции».
Для Лиона, судьба которого в этой ситуации весьма типична, а также и для других французских городов, попавших в аналогичные условия, результатом были 35 лет бедствий или по меньшей мере тяжелых испытаний. Но повторим еще раз: французская экономика избежала полного краха, хотя и не смогла — в отличие от экономик других — стран в полной мере воспользоваться теми условиями, которые сами по себе были бы для нее благотворными, — обильным притоком американских денег и приростом населения, а этот прирост продолжался во многих регионах Старого Света, на долю которых выпала удача сохранить гражданский мир (удача, впрочем, весьма относительная — в Испании, например, отсутствие внутренних волнений сохраняет человеческие жизни, но и свидетельствует о действенности проводимых там против еретических меньшинств репрессий, что в конечном итоге причинит ущерб развитию культуры и общему прогрессу иберийского полуострова). Несмотря на то что кое-где, и в особенности в приморских областях, существовали очаги роста, питаемые развитием крупных международных торговых потоков, характерных для последних лет этого века, можно констатировать, что в целом население и производство во Франции оставались вплоть до конца 90-х годов в продолжительном демографическом и экономическом застое. Были и отдельные моменты регресса, впрочем, незначительные. С возвращением в страну мира при Генрихе IV выявилось, что эти потери легко возместимы.
Итак, начиная с 1560 года для системы характерно отсутствие роста или умеренный регресс (или же по меньшей мере приостановка подъема) прежде всего в результате появления мощного тормозящего воздействия (прямого или косвенного) экзогенного фактора — протестантизма. Этот фактор возник на идеологической почве, точнее — на почве религиозной. В глубинной Франции этот фактор вызывает резкое противодействие. Протестантизм пытаются сокрушить ударами в самое сердце, но искоренить его не удается. Отпор протестантизму дают (далеко не всегда руководствуясь недобрыми побуждениями) адепты воинствующего католицизма, его экстремистского крыла, которые не могут, однако, заглушить голоса тех, кто выражает мнение умеренных кругов галликанской церкви. И вскоре первым результатом этого конфликта становится война, точнее, череда Религиозных войн. А ранее мы отметили, сколь негативными последствиями обернулись эти войны для демографии и экономики страны.
Кто же эти протестанты и сколько их было в начале ужасного десятилетия, последовавшего за 1560 годом? Надо ли, вслед за Жанин Гаррисон, полагать, что во всем королевстве насчитывалось 1400 «еретических» церквей, из коих 800 находились в южных областях, а из 20 млн. «французов» 1,75 млн. мужчин и женщин всех возрастов индивидуально или, чаще, целыми семьями восприняли полностью или частично реформационную пропаганду или подверглись в той или иной мере ее влиянию? Это составляло бы 8,75% всего населения страны. Из этого числа миллион приходился бы на южные области, на четко очерченный в форме полумесяца гугенотский юг, охватывающий Онис и Сентонж, Гиень и Гасконь, Лангедок и Дофине. Даже если считать эти цифры немного преувеличенными и, стало быть, допускающими корректировку в сторону сокращения сомневающимися в них историками, они очерчивают некую высшую количественную границу, дают представление о наибольших возможных масштабах рассматриваемых величин.
В любом случае имеющиеся данные достаточно точны. Следует ли полагать на этом основании, что поддержка гугенотов в основном южанами придает всему движению «провансальскую» окраску? В действительности распространение протестантства, его привлекательность долгое время наблюдается повсеместно. Оно, даже будучи воспринято лишь меньшинством, прочно обосновалось в северных районах, в Нормандии, в Мо и т.д. Почему же при этом еретическое учение столь широко охватило южные провинции? Возможно, там его подавляли не так уж жестоко. Сорбонна и Парижский парламент не имели возможности, не выходя за пределы своих полномочий, первая — осуждать, а второй — вешать и сжигать в Монтобане с той легкостью, с какой они это делали в Понтуазе. И, что более важно, местный сепаратизм областей провансальского наречия, имеющий зачастую религиозную подоплеку, получал поддержку сочувствующих еретикам крупных местных сеньоров, пользующихся некоторой автономией в силу своего положения на периферии королевства, таких как Жанна д'Альбре, Крюссоли… При этом надо сказать, что протестантов, даже южан, не слишком заботили лингвистические проблемы окситанского наречия. В своих Библиях и на пастырских проповедях они без колебаний использовали французский язык и таким образом содействовали процессам интеграции страны, ее офранцуживанию.
В своем большинстве протестант 1560 года — это образованный человек, горожанин или, точнее, «не селянин». «Ересь» находит многочисленных сочувствующих и даже адептов среди духовенства, включая высших церковных иерархов. В 1563 году восемь французских епископов были вызваны на допрос в римскую инквизицию по подозрению в примиренческом или по меньшей мере слишком снисходительном отношении к друзьям и идеям Кальвина. Другая социальная группа, затронутая кальвинизмом больше прочих, — это дворянство, в том числе и сельское. Представители высших кругов аристократической иерархии, вплоть до принцев крови, королевской родни, — Бурбоны-Конде-Альбре-Наварры, примкнув к сторонникам гугенотов, увлекли за собой весь Беарн — домен Наваррского дома. И волей-неволей пришлось всей этой области стать сторонницей кальвинистского инакомыслия, следуя правилу: «Скажи мне, кто из князей тобой правит, и я скажу, какова твоя вера». К примеру, многочисленный дворянский клиентелиат Бурбон-Наваррского дома, разбросанный по окситанским областям юго-запада, в своей значительной части решительно примкнул к кальвинистам и увлек за собой окрестное или зависимое от него крестьянское население. Таково неожиданное отдаленное и опосредствованное наследие, оставленное Маргаритой Ангулемской, сестрой Франциска I, почтенной сторонницей евангелизма, матерью Жанны д'Альбре. Нынешняя Юго-Западная Франция с ее островками протестантизма и сейчас еще сохраняет остатки этого наследия.
