указ. Право реквизировать фураж и лошадей. Право судить и карать. Право командовать любым губернатором и воеводой.
Я даже начал напрягаться, не слишком ли часто он мне дает такие полномочия. С другой стороны, я и задачи выполнять должен не простые.
— … и любой, кто ослушается, — закончил он жестко, — ответит передо мной головой. Понял?
— Так точно, Государь.
Он повернулся ко мне. В полумраке его лицо казалось высеченным из камня.
— Спаси его, Петр Алексеевич, — тихо сказал он, и впервые в его голосе прозвучала отцовская боль. — Он… он только начал понимать. Мы только-только… — Петр осекся, не в силах или не желая облекать в слова то хрупкое, что начало зарождаться между ним и сыном. — Спаси их всех. Игнатовское. Мастеров. Все, что мы с тобой… построили.
Я молчал. Да и какие слова здесь уместны? Я просто смотрел на этого огромного человека. Никогда не думал, что проникнусь такой симпатией к этой исторической личности. И это с учетом того, насколько я уважаю его как Государя. Великий — не зря он так вошел в историю.
— Я справлюсь, Государь. Или умру, — просто сказал я.
— Не смей умирать, — отрезал он. — Ты мне еще живой нужен.
Он повернулся и протянул мне руку, я крепко ее пожал. В этом рукопожатии был безмолвный договор двух союзников.
— Теперь иди, — сказал он, отворачиваясь к реке. — У тебя мало времени.
Я развернулся и пошел обратно к шатру, не оглядываясь. Один из нас, Молот, остался на юге, чтобы сокрушить внешнего врага и прикрыть тыл. Другой, Наковальня, устремлялся на север, чтобы принять самый внутренний удар. Вот такой парадокс.
Глава 2
Рассвет над Перекопом выдался хмурым и суматошным. Вместо долгих сборов и прощальных речей — лихорадочная, организованная спешка под эхо отданных ночью приказов. Мой летучий корпус — две тысячи лучших драгун и сотня игнатовских преображенцев — уже замер в строю живой стальной рекой, готовой к броску. Нетерпеливо переступали с ноги на ногу лошади, выдыхая облачка пара; драгуны молча проверяли подпруги; офицеры вполголоса отдавали последние распоряжения. Каждый в этом строю нутром чуял, что это не обычный поход, своеобразная гонка наперегонки со смертью.
У входа в штабной шатер я застал Государя. Он машинально теребил пальцами медную пуговицу на мундире, и смотрел на север, туда, куда нам предстояло уйти. Он явно не спал ночью. Однако в напряженно сведенных бровях не было и намека на слабость. Он был готов к своей части работы.
— С Богом, Петр Алексеевич, — произнес он, не оборачиваясь.
Я уже хотел ответить, попрощаться и сесть в седло, как из полумрака шатра шагнула еще одна фигура: Анри Дюпре. Француз выглядел так, словно не спал неделю — камзол помят, под глазами круги, — но держался с несгибаемым достоинством человека, идущего ва-банк. Проигнорировав меня, он сделал несколько быстрых шагов и, склонив голову, остановился перед императором.
— Ваше Величество, — его русский стал намного лучше, — дозвольте обратиться с дерзновенной просьбой.
Петр медленно повернулся. В его взгляде читалось выжидательное внимание.
— Говори, франк.
— Прошу вас, Государь, отпустите меня на север с генералом Смирновым, — Дюпре выпрямился, глядя на Петра. — Враг, что идет на Игнатовское, — он европеец. Будь то швед, австрияк или сам дьявол в немецком мундире, он мыслит так, как учили мыслить меня. Его логика — геометрия Вобана и хитрость версальского двора. Я смогу предугадать его шаги, понять его замысел там, где русский человек увидит всего лишь бессмысленное варварство. Я буду полезнее там, Государь. Полезнее, чем здесь, ожидая осады, исход которой предрешен вашими пушками.
Дюпре замолчал. В наступившей тишине его слова звенели безупречной логикой делового предложения от специалиста, знающего себе цену. Он предлагал в качестве оружия свой мозг. Несколько долгих секунд Петр буравил его взглядом, затем перевел его на меня. Я не произнес ни слова — только чуть заметно склонил голову в знак согласия. Этого оказалось достаточно.
— Что ж, — усмешка тронула губы Государя, когда он вновь повернулся к французу. — Разумно. Очень разумно. А я уж думал, ты тут корнями к нашей казне прирос. Иди. — Он махнул рукой в сторону моего корпуса. — Только смотри, франк, докажи, что не зря хлеб мой ешь.
Не скрывая облегчения, Дюпре поклонился и торопливо отошел к ожидавшим его лошадям — подготовился загодя.
Я повернулся, чтобы сесть в седло, но тяжелая рука Государя легла мне на плечо. Остановив меня, он устремил взгляд на юг, туда, где за выжженной степью лежал Крым.
— Ты там, на севере, разберись… — задумчиво проговорил он, словно сам себе. — А потом придумай, как взять Крым без большой крови. Ты же у меня не простой инженер.
В его голосе звучала такая абсолютная, почти детская вера в мои безграничные возможности, что вся система моих внутренних расчетов дала критический сбой. Вероятность успеха только что свалилась в отрицательные значения. Он ждал от меня чуда, который перевернет мир. Но всему есть предел. Это задание точно мне не по плечу.
— Я не волшебник, Государь, — глухо ответил я.
Единственное, что я мог сказать. Признание, которое он, кажется, даже не услышал — лишь коротко кивнул своим мыслям и отпустил.
Я вскочил в седло. Справа уже сидел Дубов, слева — Орлов. Чуть поодаль, на незнакомой ему казачьей лошади, неуклюже устраивался Дюпре.
— Трогай! — сорвался мой голос на хрип.
Команда волной прокатилась по рядам. Две тысячи клинков одновременно вышли из ножен, сверкнув на сером утреннем солнце. А затем земля содрогнулась. Грохот тысяч копыт был как рокот землетрясения. Подняв тучу пыли, летучий корпус устремился на север. Гонка началась.
Первый день, пролетевший на адреналине, сменился вторым. Боль, зародившись в пояснице, огнем поползла по ногам, превратив их в два бесчувственных, агонизирующих куска мяса. К вечеру третьего дня я уже не сидел в седле — я сросся с ним в единый страдающий организм. Каждое движение лошади отзывалось в теле тысячей иголок. Кожа на внутренней стороне бедер покраснела, а мышцы, о существовании которых я и не подозревал, свело в узел.
Держался я на чистом упрямстве, вцепившись в луку седла до побелевших костяшек. Нельзя было позволить себе ни стона, ни жалобы. Вокруг — люди, для которых такая скачка — ремесло,
