ГЛАВА XXVIII. Флекнер свергнут с престола
– Как и все остальное, это очень просто, когда вы понимаете, – продолжал профессор, в то время как мы тупо смотрели на него, не в силах осознать его поразительное заявление. – Я бы не обманывался так долго, если бы следил за направлением наших лучей после того, как восстановил контроль над прибором.
– Видите ли, в первый раз, когда я определил направление нашего луча и обнаружил, что он направлен прямо вниз, я пришел к выводу, что наша земля Тантала находится в недрах земли прямо под нами. Эта идея, казалось, была подтверждена нашим наблюдением, что земля находится в большой пещере. Я был так поглощен нашей охотой за сокровищами, что мне не приходило в голову снова проверить направление луча, что я и сделал несколько минут назад. Затем я обнаружил, что он направлен прямо вверх.
– Я сразу понял, что наша пещера Тантала находится на небесном теле, а не здесь. Наша Земля, конечно, развернулась по своей орбите и вращалась вокруг своей оси, и направление, естественно, постоянно менялось.
– В мгновение ока точное объяснение кажущегося чудесным перемещения времени назад и вперед пришло ко мне. Я был прав, полагая, что общий электрический ток поймал и удержал наш более слабый эфирный луч вне контроля. Но вместо простого земного тока это был огромный межзвездный поток электрической энергии.
– Итак, движение эфирной волны, которая несет свет, электричество и другие радиоволны, как известно каждому изучающему физику, распространяется со скоростью сто восемьдесят шесть тысяч миль в секунду. Это практически мгновенно для всех обычных расстояний, но расстояния между звездами – другое дело. Некоторые звезды находятся так далеко, что требуются столетия, чтобы свет от них достиг нас.
– Такая звезда – это та, на которой расположена наша пещера. С помощью определенных вычислений, основанных на известной мощности моих различных лучей и промежутках времени между видениями, которые они показывали, я обнаружил, что образы и звуки, которые исходили по эфирным волнам от этой звезды, назовем ее Тантал, тысячу лет назад, достигли бы нас только сейчас, через тысячу лет после того, как они сформировались.
– Ну, наши лучи от телефоноскопа, скорость которых меняется в зависимости от его интенсивности, сначала вырвались в космос против этого потока на сравнительно небольшое расстояние, возможно, двадцать световых лет. Другими словами, он улавливал сцены и звуки с Тантала лишь незадолго до того, как эфирные волны, несущие их, естественным образом достигали Земли. Наш луч с его значительно большей скоростью перенес эти сцены на наш экран практически мгновенно. Так получилось, что это были сцены юности Оланды.
– Затем я удвоил мощность нашего луча, и он выстрелил на двадцать световых лет дальше и собрал сцены, идущие по эфирным волнам двадцать лет спустя, и все это в одно мгновение. Я снова увеличил его скорость еще на двадцать световых лет, и в одно мгновение мы увидели Оланду в образе старой женщины.
– Только что мы запустили в работу три луча трех разных длин и скоростей. В результате мы увидели одну и ту же местность на Тантале сразу в трех разных периодах.
– Но теперь я должен настроить лучи на еще более высокую скорость и наблюдать, как сыновья Оланды претендуют на богатство дедушки. Я должен выяснить, что это за таинственное сокровище Тантала, которое намного ценнее золота и драгоценных камней. Это может дать нам намек на что-то ценное на нашей земле, что мы упустили из виду. Я тоже хочу посмотреть, каких успехов добились эти трое молодых людей в восстановлении своей долины.
Таким образом, пока мы с Пристли сидели, все еще ошеломленные этим потрясающим открытием огромных пространств и серьезным моральным уроком, который был преподан нам по мосту через тысячи лет, старый ученый пренебрежительно махнул рукой и снова пустился по следу своей грязной меркантильности. Он принялся за настройку своего инструмента, поначалу с методической точностью, но вскоре я заметил, что его руки дрожат и что он с трудом сдерживает волнение.
Работа продвигалась не совсем гладко. Он все чаще и чаще допускал небольшие механические промахи, и ему приходилось отменять и повторять части своей работы. Он приходил в ярость каждый раз, когда это случалось. Я принялась изучать его лицо. Я впервые заметил, каким изможденным и смертельно бледным оно стало после нескольких недель пренебрежения сном и правильной пищей, в течение которых его мозг постоянно горел от его безумной одержимости.
Наконец он включил мощность секции лучей, над которой трудился, и аппарат вообще перестал работать. Он забыл заменить совершенно обычное соединение одного из основных кабелей.
Тут он пришел в еще более неистовую ярость. Он метался по лаборатории, размахивая руками в воздухе и нечленораздельно рыча, как обезумевшее животное. Пристли, Джон и я вскочили на ноги и в тревоге отступили назад. Этот человек, очевидно, стал сумасшедшим.
Внезапно он резко остановился посреди комнаты и напряженно сжал голову руками.
– Мой разум подвел меня! – взвизгнул он. – Я не могу найти сокровище! Сыновья Оланды скроют его от меня! Я не смогу!
Он покачнулся, и прежде чем кто-либо из нас смог его подхватить, он упал лицом вперед и остался лежать так, мертвенно-тихий.
Мы осторожно подняли изможденное тело, теперь совершенно обессиленное, и положили на кровать в его собственной комнате. Он тяжело дышал, но был без сознания.
В этой чрезвычайной ситуации Пристли стал воплощением хладнокровной, виртуозной эффективности. Он отправил Джона к аптечке за стимулятором и ввел его ученому. Профессор несколько пришел в себя под его воздействием и начал бессвязно бормотать.
– Иди и освободи мисс Стимсон, Джон, – сделал Пристли следующее распоряжение. -Нам немедленно нужна медицинская помощь, и только эта женщина годиться для этого. Ты останешься здесь в комнате с ней, чтобы помочь на случай, если он начнет буйствовать.
– Теперь мы должны немедленно вызвать врача. Мы должны отбросить секретность на ветер, и до приезда доктора мы должны придумать правдоподобную историю, чтобы объяснить происходящее. Я начну с того, что вызову врача.
В этот момент мисс Стимсон вернулась с Джоном. Я не мог ясно видеть, какой эффект долгое заточение и сильное волнение оказали на эту замечательную молодую женщину, потому что ее лицо, как обычно, было частично скрыто зеленым козырьком. Я почувствовал, как волна нежности и смущения захлестнула меня, когда я снова увидел ее, но мое сердце снова сжалось от прежней безнадежности, когда я заметил, что она едва замечает меня, а застенчиво изучает настороженное лицо Пристли.
Но он уже звонил доктору Артуру Торндайку,
