Последнее попало в цель и задело Альбину, но она и бровью не повела.
— Может, Ленечка, мне вспомнить, кого ты из себя строил? И какие песни ты мне пел? Может, мне еще свои воспоминания Жанне отослать?
— Не выйдет. Ты расписку дала.
— Ага, обещала к отцу претензий не предъявлять и про его отцовство забыть напрочь. Но ведь не я одна знаю об этом, вот в чем фишка. Другие свидетели могут проговориться. Так что язычок свой прикуси и на моем пути не мешайся. — тон её стал жестче. — Ты мне больше не нужен, мальчик, можешь убираться к своей пампушке и жрать до отупения пирожки с картошкой и строгать дальше детей. Законных, разумеется, — засмеялась Альбина. — А то разоришь папеньку!
С этими словами она развернулась, оставив покрывшегося пунцовыми пятнами, в точности, как мамаша, Леонида и направилась к регистрационной стойке. Места на рейсе были и через час она уже сидела в стареньком самолете, устроившись поудобнее в неудобном кресле, не впуская сумку из рук. Прощай, Нижний, Мартыновы и все прилагающиеся. Оставайтесь с миром.
Москва встретила гулом голосов, скоплением уставших людей с баулами и улыбкой Тёмы Симонова.
— Ну, что, Штирлиц, нашла, кого искала?
— О! Ты даже себе не представляешь, с каким уловом я вернулась! Надеялась на медяки, привезла золотые.
Он подхватил сумку и они направились к машине. По дороге она рассказала, как все было, передразнивая всех участников. Оба хохотали, как сумасшедшие. Она — от отпустившего напряжения, он — не мог не заразиться её весельем.
— Куда едем-то? — спросил он между смехом.
— Если дашь мне минут двадцать принять душ и переодеться, то можем где-нибудь отметить!
— Лады.
Он не хотел заходить, но она настояла, зная, что её двадцать минут на приведение себя в порядок— это все сорок, если не больше. Артем разглядывал квартиру, которая была больше похожа на гостиничный номер — повсюду разбросаны вещи, пыльно, признаков того, что здесь есть хозяйка, даже не наблюдалось.
— Это твоя квартира, или той девушки?
— Её. Ей родители сняли ей на год вперед, так что пользуюсь.
— Видно, что только пользуешься. — усмехнулся он.
— Да ладно тебе, не умею я вести хозяйство. Никогда не умела и не научусь, наверное.
— А кто же это за тебя делал раньше?
— Ну, было кому. Может, у меня нет в холодильнике домашних пельменей, зато есть отличное пиво! Хочешь?
— Я же за рулем.
— Ах, какие мы правильные. Ну, ладно, посмотри сам — там есть кока и всякая всячина, угощайся, пока я переоденусь.
Артем открыл холодильник и присвистнул. Вкус у его знакомой был не хилый. Диетическая кола, дорогое пиво, минеральная вода «Перье» на всех полках, соки лучших производителей, копченый лосось, фрукты, куча упаковок с полуфабрикатами с пониженным содержанием жира, и все это явно не с местного рынка. Интересно, на какие средства она живет? Внезапно его взгляд остановился на бутылке с янтарной жидкостью. Он протянул руку и медленно повернул её, разглядывая этикетку. Кальвадос. Ну, конечно же, Кальвадос. Эту бутылку он узнал бы среди тысячи других. Он вздрогнул, отгоняя непрошеные мысли. Мало ли что привидится….
Альбина стояла перед шкафом с одеждой и жалела, что не купила ничего достаточно сексуального. Тёма опять находился у неё дома. Как тогда. Только нет теперь того напряжения между ними. Нет отчаянного желания. Все задавилось, ушло в прошло. Они своими руками убили то ценное, что нашли друг в друге.
Девушке по имени Катерина вдруг отчаянно захотелось пофлиртовать с этим парнем, сидящим на её кухне и беззаботно попивающим холодную колу. Он держит в руках ледяную банку, стенки которой запотели мелкими капельками, он проводит пальцем по влаге, оставляя полоску. О чем он думает? О чем думает человек, проделывая такой откровенно эротичный жест? Думает ли о своих скрытых желаниях или делает это неосознанно, ради красоты жеста?
Раз уж они здесь, вдвоем в пустой квартире, почему бы не попробовать? Пусть даже безо всякого продолжения, просто пофлиртовать, поиграть в эту вечную игру между женщиной и мужчиной, вновь ощутить себя не бесполым существом, а желанной женщиной. Как давно она ощущала себя желанной? Склизкий Драгов не в счет. Это не желание, это похоть. Получается — после ожога эта ниша ощущений была совершенно пуста. Ответит ли Тёма на её призыв? Ведь наши инстинкты, влечение, желание — они не зависят от восприятия одного лишь лица. Слишком тогда было бы все просто. Нет, в эту сложную суммарную входят запахи, взгляды, мысли, ощущения… Они остались прежними, они не изменились за десять лет, надень на неё сейчас пластиковую маску, и он сразу бы догадался кто она. Почему же новое лицо настолько пугает его? А если закрыть ему глаза поцелуем? Почувствует ли он?
Она стояла перед зеркалом, критически оглядывая себя. Ничего лучшего, кроме как поддаться на искушение соблазнить одеждой, она не придумала. Столь банальный подход диктовался комплексами. Они крепко запаяли рот естественной чувственности, не давая волю природным женским инстинктам. Она одела белую блузку с черным атласным бельем, просвечивающим сквозь тончайшую ткань, облегающие черные джинсы, тонкие полусапожки на высоком каблуке и серьги в виде колец. Хотела убрать волосы наверх, но не решилась — уши безобразно торчали, скорее бы можно было сделать пластику и «пригладить» их! Дымчатые тени и вишневый блеск для губ… К чему все это…
Она вышла из ванной, встав в эффектную стойку в проеме двери, зная, что свет проходит как раз через неё, выделяя силуэт.
Симонов бегло оглядел её и кивнул на холодильник.
— Ты что, по вечерам танцовщицей работаешь?
— Почему ты так говоришь? — вздрогнула она.
— Да на твой рацион смотрю. Фигуру бережешь?
— А что, о фигуре заботятся только танцовщицы?
— Не знаю. — пожал он плечами. — Просто спросил. Я смотрю, ты Кальвадос жалуешь?
Не удержался таки от вопроса. Зачем спросил?
— Да, люблю, — слова её звучали приглушенно, боясь выдать рвавшиеся наружу эмоции. — А ты? Ты тоже?
— Когда-то нравился. Давно.
— Давно? А сейчас?
— Сейчас уже не так. Вкусы меняются. — он равнодушно улыбнулся, словно говорил о погоде. — Ну что, поехали?
Стоп-кадр. Прочь иллюзии. Он закрыт для неё. Закрыт на огромный замок. Весь запал как рукой сняло. И о чем она размечталась? Забыла, как она теперь выглядит? Решила, что шмотки могут что-то изменить? Разве раньше одежда имела значение для её игр в любовь? Она и обнаженной чувствовала себя так же, как в самом разном тряпье — уверенно. Смешно пытаться сейчас разыгрывать спектакль с плохими актерами. Никакие декорации не спасут.
