Кошевой проявляет большую энергию, и в тот же день, того же 12 марта 1772 г. он отправляет также ордер начальнику Бугогардового поста-переправы (через эту переправу шла вся торговля с Польшей), в котором он его извещает, что «уманским жидам… в здешние места привоз товаров позволен, то и повелеваем вам, когда начнут к вам приходить оные к вашим перевозам через реку Буг, стараться переправлять со всякою скоростью и [без]опасностью, чтобы притом никакой траты следовать не могло; и по требованию их давать им из ваших казаков для препровождения в путь людей достойных и верных, посколько надобно человек, коим приказываете, чтобы они до надлежащего места оных жидов со всякою справностью доставляли»[83].
Словом, принимаются все меры к обеспечению безопасности еврейских купцов на новых местах их торговой деятельности. Если вспомнить, что еврейские купеческие обозы должны идти из Умани всего через четыре года после ее разгрома, следуя через степи, где недавно рыскали ватаги гайдамаков, то эти заботы не кажутся излишними. Неудивительно поэтому, что в своем ответе на письмо кошевого от 25 марта 1772 г. купцы уделяют главное внимание именно вопросу о безопасности в пути. А пока они посылают небольшой презент кошевому: «штуку швабского сукна да сахару две головы»[84].
Наконец, в Сечь является первый еврей-купец: это был Майорко Майоркович. Он приехал, очевидно, еще в значительной степени с целью рекогносцировки. Он привозит от имени своих компаньонов и всего уманского кагала новый гостинец кошевому (полотно и т. д.) и получает от кошевого новое, еще более решительно формулированное, разрешение и приглашение еврейским купцам вступить в торговые связи с Сечью. В письме подчеркивается, что для них открыты не только пределы запорожских земель, но и сама Сечь, что они могут здесь как продавать, так и покупать и менять товары. Кошевой писал (в апреле 1772 г.): «что ж предлежит до продолжаемого з вашей стороны в запорожские приделы купечества, то как прежде от нас к вам писано, так и через сие подтверждаем, дозволяем чтоб все з вас желающие внутр приделов запорожского войска комерцию иметь в оные запорожского войска приделы [приезжали]. Коли ж ви паче в самую Сечь запорожскую надобние разных рук товары привозили, так там не только сходственно збувать будут, но и вдалую себе з тамошнего продукту разность выменою и за деньги доставать и в свои места отвозить могут… и хто из уманського кагалу сюда соберется с товарами, тот должен взять провожатых». Очевидно, у кошевого явилась даже мысль сделать этого Майорку чем-то вроде уполномоченного или посредника в этом торге. В черновике этого письма зачеркнута фраза, где сказано, что «желающие жиды ехать в Сечь с товарами могут явиться в оного Майорка»[85].
Этими документами исчерпывается вся, так сказать, «официальная часть» дела. Но в архиве сохранился еще один документ уже «полуофициального характера», который объясняет энергию атамана Калнишевского, с которой он, как мы видим, устраивал это дело. Упомянутый Майорка должен снова приехать в Сечь с товарами. Так как в это время кошевой находился в отъезде, то он особым письмом предупреждает войскового судью Косапа о предстоящем приезде Майорки, просит оказать ему всяческое содействие, сообщая, между прочим, что водка, которую привезет еврей, «проторгована» им самим. Вместе с тем он дает также дружеский совет судье: попытаться продать Майорке шерсть. «Возна когда у вас есть, то думаю, что сей Майорка заплатит»[86]. Из ответа судьи видно, что он воспользовался этим советом[87].
Начинается еврейский торг с Сечью.
Было бы ошибкой думать, что специальный конвой, предупреждение и т. д. не были в привычном порядке вещей в торговом обиходе Запорожья. Надо вспомнить особые условия «быта» польской запорожской пограничной полосы. «Дикое поле», отделявшее «Запорожские вольности» от польской границы, пугало не только евреев, у которых кровавые воспоминания о колиивщине были еще совсем свежи.
В Сечи еврейские купцы должны были встретиться с довольно многочисленной колонией иностранного купечества, должны были как-то освоиться и приспособиться к своеобразному, сложившемуся здесь, торговому быту, весьма необычному, требовавшему особых навыков и особого подхода.
В самой Сечи, кроме ретрашемента, где стоял небольшой русский гарнизон, и ряда куреней-казарм, в которых жили казаки-сечевики, был форштадт, где в то время было до трехсот дворов и значительное число лавок — не менее ста[88]. Эта часть Сечи называлась «крамным базаром», лавки и шинки, расположенные здесь, принадлежали либо куреням, либо проезжим купцам; тут же на базаре было жилище базарного атамана и войскового кантаржея (хранителя весов и мер)[89]. Неказачье население Сечи (купцы и ремесленники и т. д.), так называемые «люди, питающиеся своими промыслами», жили в форштаде[90].
В многочисленных лавках сечевики находили необходимые предметы питания и обихода. «Претерпевали бы казаки недостаток в съестных припасах, если бы соседи со всех сторон к ним потребного не привозили, или из казаков не было бы таких, кои купечеством промышляли. В крепости на площади построены были торговые ряды, в коих находились, кроме хлеба, муки, круп, мяса, масла, меду и протчих съестных припасов, всякие шелковые и шерстяные товары, полотно, мягкая рухлядь, золотые и серебряные позументы и проч. В шинках продаваемо было вино, водка, пиво и мед»[91].
Все же несмотря на такое большое количество лавок, здесь нередко, из-за трудных условий подвоза, особенно осложнявшихся в частые годы политических осложнений и оживления гайдамацких ватаг, испытывали недостаток в нужнейших припасах. Киевский монах, приехавший в 1764 г. в Сечь за сбором подаяний, жаловался: «Винам новым еще привозу нет, а уверяют, что будут вина добрые, да разве в декабре, старого же отнюдь на нашу руч не имеется. Бакалея у нас очень дорога, а деякой и не имеется»[92]. Сейчас в годы появления еврейских купцов в Сечи торговая конъюнктура должна была быть особенно благоприятной. Тянущаяся война с Турцией преграждала доступ в запорожские пределы очаковским и крымским купцам, а русская политика по отношению к Сечи, не прекращающиеся пограничные осложнения с так называемой «Новой Сербией», которая закрыла ряд важных торговых артерий, соединявших сечь с империей, весьма препятствовала развитию торговли Запорожья с российскою Украиною.
Но была ли выгодна вообще торговля в Сечи? Неоднократно цитированный нами прекрасно осведомленный автор статьи в «Новом и полном географическом словаре» (1788 г.) сообщает на этот счет ряд весьма любопытных сведений.
«О лавочниках и шинкарях должно еще объявить, что сии люди имели в Сечи превеликий прибыток, потому что они все товары, казаками либо добычей от своих набегов, или звериной и рыбьей ловлей доставаемые, покупали весьма дешево, напротив того потребное купить казакам продавали очень дорого, чего инако быть и не можно было потому, что казаки покупали и продавали товары свои почти всегда пьяные»[93].
Однако к этому категорическому утверждению надо сделать коррективы. С торговцев, особенно торговавших вином и водкой, брали большие поборы. «Если какой купец привозил в Сечу вино или водку, то должен был давать от каждой бочки, а по их наречию от куфы, по некоторой определенной мере кошевому и старшинам, также доубышу и пушкарю, хотя бы оный товар тут и не продан, но только провезти надобно было, а когда там продавалось вино или водка, то давал купец либо продавец от каждых десяти бочек кошевому и трем старшинам по ведру, или по их названию по кварте, доубышу и пушкарю по полуведру; сверх того на церковное употребление ведро, да на всех атаманов куренных ведро же. После чего назначалась продавцу цена, почему продавать ведро вина или водки. Из других товаров, состоящих из харчу или принадлежащих к одежде и прочим потребностям, должна всякая купеческая ватага от каждого товару принесть несколько в подарок кошевому и старшинам…»[94]. Таким образом мы видим, что те подарки, которые делают еврейские купцы кошевому не есть знак их какой-то особой «любезности» или искательства — это совершенно обязательный и нормальный торговый расход. Но, очевидно, одаривать и «любезничать» приходилось не только с высшей старшиной, надо было поддерживать «хорошие отношения» еще с большим количеством людей.
Торговый быт Запорожья знал еще один обычай, который, очевидно, тоже не мог способствовать преуспеянию купцов. «Если же оные казаки обычай имеют, — вспоминал кн. Мышецкий, — ежели шинкари, крамари или мясники будут продавать свои товары дорого, то от войсковой старшины или от атаманов дается позволение оных крамаров, шинкарей и мясников, кто из них будет виноват, грабить»[95] Об этом самом «обычае» говорит и цитированная выше статья в «Географическом словаре». Торговля в Сечи требовала, таким образом, большой изворотливости, постоянной о сторожкости и дипломатического таланта.
