Запах хранившейся годами смерти заклубился по амфитеатру. Трое выпивох, видимо, испугавшись, бросились наутек, оставив старого анатома над руинами разбитой вдребезги коллекции. Крадучись, прижимаясь к стене, я проскользнул вслед за ними. Дверь с шумом захлопнулась.
В комнате нас ждали очередные бутылки, и господа профессора, как ни в чем ни бывало, с хохотом подскочили к ним, чтобы пить и наливать. Почувствовав под собой спасительный стул, я медленно засыпал, словно бы плыл куда-то в море криков, в воспоминаниях у меня все еще поблескивала золотая проволочка, дужка, закладываемая за ухо, хотя уха-то уже нет, а ведь жаль, жаль...
Внезапно свет мне заслонил бледный, блестящий от пота, чрезвычайно длинный призрак.
- Какое у вас вытянутое лицо, профессор, - сказал я, прилагая усилия не спотыкаться на каждом слоге. Голова моя лежала на столе, как на подушке. Баранн с сонной и в то же время злобной усмешкой, смещенной в сторону левой щеки, зашептал:
- Только червяк хорошо умеет быть червяком.
- Какое у вас лицо... - повторил я тише, более обеспокоенно.
- Что там лицо! Да знаете ли вы, кто я такой?
- А как же! Профессор Баранн, инфильтратор.
- Не будем об инфильтрации. Этот Глюк... Видите ли, я веду процесс против Господа...
Я попытался приподняться, хотя бы выпрямиться, но не смог и только повторил: - Что? Что?
- Дело об освобождении от обязанностей...
- Меня?
Он усмехнулся одной лишь левой щекой, правая оставалась грустной.
- Нет, не против вас, лишь против Господа, который в шесть дней... а на седьмой занимался неведомо чем.
- Это шутка?
- Какая там шутка! Мы проверили. Есть тайники в темных туманностях... в головах комет, выщербленных...
- Ах, да. Это мне известно, - пробормотал я, успокоенный. - Господин профессор...
- Что?
- Что такое триплет?
Он обнял меня и стал нашептывать, обдавая алкогольным духом:
- Я тебе объясню. Ты хоть и молодой, но все же принадлежишь Зданию. Почему бы мне тебе не сказать? Скажу, все тебе скажу. Значит, так. Возьмем какого-нибудь человека. Нашего. Ну, так вот: если кто-то является чем-то, то по чему это видно?
- По тому, что видно, - пробормотал я.
- Ну! Вот видишь! Отлично! Так вот, то, что видно, можно подделать. Кто притворяется, что действительно верен Зданию, тот, значит, так: был наш, потом его завербовали, подкупили те, а потом наши его - цап! И обратно заполучили. А перед теми он, чтобы не выдать себя, по-прежнему должен притворяться, что здесь притворяется быть верным Зданию. Ну, а потом те снова его перевербовывают и привлекают на свою сторону, еще раз, и тогда он уже перед нашими притворяется, будто перед теми притворяется, что перед нами притворяется, понял? Вот это и есть триплет.
- Ага, это понятно, - сказал я. - А квадруплет - это, значит, его еще раз...
- Да. Сообразительный ты. Хочешь, я тебя прямо тут завербую?
- Вы?
- Да.
- Вы?.. Господин профессор?
- Ну и что с того, что профессор? Я тоже вербовкой занимаюсь.
- Для этих или для тех?
- А тебе для каких надо?
- Ну, вообще-то... как-то...
- Эх ты! Меня остерегаешься? Продвижение бы тебе... Однако, кто бы мог подумать: размазня - а он, оказывается, ушки держит на макушке!
Он с отцовской лаской тыкал мне в бок. Теперь он выглядел почему-то страшно постаревшим - может, от бессонницы, а может, от чего-то другого?
- Даже щекотки не боишься? - протянул он многозначительно, прищуривая глаз. - Ты парень, что надо! Что такое галактоплексия знаешь?
- А что? Загадка?
- Да. Не знаешь? Это конец света, ха-ха!
"Неужели под влиянием алкоголя чиновники в них берут верх над профессорами?" - мелькнуло у меня в голове, которая жутко, отвратительно болела. Баранн уставил на меня холодные поблескивающие глаза.
Кто-то под столом ущипнул меня за ногу. Из-под скатерти рыжей щеткой вынырнула голова крематора, который неуклюже, но решительно лез ко мне на колени, повторяя:
- Как приятно допрашивать под пыткой старых знакомых! Словно лепесток розы обнюхиваешь, а... Ох, поймать бы сейчас кое-кого...
Я попытался от него избавиться. Он прижался ко мне, обнял за шею, шепча:
- Друг, будь начеку. Брат ты мой родной, я же для тебя все, что хочешь... я для тебя всех, всех сожгу, до последней букашки, скажи только слово... Я тебе...
- Пустите меня! Господин профессор, господин крематор опять целуется, - пожаловался я, слабо сопротивляясь. Он мешком висел на мне, колол в щеку щетиной. Кто-то все-таки оттащил его от меня, он пятился задом, словно рак, показывая мне издали десертную тарелку, которую держал обеими руками.
Тарелка? Что тарелка? Где шла речь о тарелках? - лихорадочно думал я. - Об этом что-то уже было. Где? Великий Боже! Сервировка! Кто говорил "сервировка"? Что значит "сервировка"?
Возникло всеобщее замешательство.
Мне показалось, что нас будто больше ста, но это просто все повскакивали с мест. Посреди комнаты на отодвинутом от стола стуле сидел толстый профессор с мокрым платком на лысине, сотрясаемый сильной икотой, которая в наступившей тишине звучала в унисон с мерзким храпом офицера, лежавшего без сознания в углу.
- Запугать! Застращать! - кричали вокруг.
Влекомый другими, я поднялся. Мы обступили толстого профессора.
Меня покачивало на непослушных ногах.
Толстый бессмысленно смотрел на нас и руками просил помощи, потому что едва он пытался что-либо сказать, как вместо слов раздавались ужасные икания. Выпятив глаза, посинев, он содрогался так, что стул под ним скрипел.
- Доводит до сведения! - прошипел крематор, вслушиваясь в икоту. Затем поднял вверх чистую тарелку. - Слышите?
- Нет!..
Толстый попытался оправдываться, но его протест был подавлен приступом икоты, еще более сильным, чем ранее.
- Э, братец, сигнализируешь! - бросил ему в лицо Баранн.
Толстый судорожно стиснул мою руку.
- Нет!
- Считать, - заорали все.
Приглушенным хором, бормоча, мы принялись считать икания.
- ...одиннадцать, двенадцать, тринадцать...
- Предатель! - прошипел в паузе крематор.
Толстый продолжал синеть, приобретая все более темный оттенок. Пот большими, почти с горошину, каплями выступал у него на лысине. Это выглядело так, будто страх, от которого он весь дрожал, выжимал его череп, как лимон.
- ...четырнадцать, пятнадцать...
Замирая, с пальцами, переставшими что-либо ощущать, я ждал. Толстый со стоном засунул себе кулак в рот, но еще более сильное, потому что стало теперь под давлением, икота бросила его на спинку стула.
- Шест...
Толстый затрясся, захрипел и какое-то время совсем не дышал. Потом его опухшие веки приподнялись, безмятежность разлилась по искаженному мукой лицу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
