Читаем без скачивания Охотники за сказками - Иван Симонов

— Не в слове дело, — сказал дедушка.

— И в слове тоже… Ну, Савелий Григорьевич, допустим, посочувствует и скажет: «Переехал». А другой скажет: «Сбежал!» И правильно скажет! Это то слово!

На «то» Василий Петрович так шлепнул себя ладонью по коленке, что Буран вздрогнул и поднял голову. А Туманов — письмо в карман, френч одернул и такие глаза сделал, словно сам на себя рассердился.

— У Чапаева, — говорит, — даже слова «отступление» не существовало. «Нет, — говорит, — у нас в армии такого слова. Забыть про него». Ну, а если кто робел в атаке и бежал…

И Туманов лицом и приподнятой для энергичной отмашки рукой так изобразил свое отношение к недосказанному, что ясно было — это хуже, чем просто не жить.

— Ладно! — сдержал он себя. — Об этом хватит. Не за тем меня целых два года по лесному делу школили, чтобы еще через два в число сбежавших записывать. Мы еще и в бору повоюем!

Обернулся к деду и спросил весело:

— Повоюем, Савелий Григорьевич! И дедушка прояснился:

— А то как же!

— Всех короедов повыведем и жуликам бой дадим!

— Обязательно дадим!

Дальше тише разговор повели. Да и Зинцова рыбацкий азарт так разобрал, что ему не до посторонних разговоров: только успевай червяков насаживать да рыбу подсекать. Замечательный клев начался на вечерней зорьке.

Так и занимались мы каждый своим делом, пока дедушка не позвал:

— А ну-ка, соколики, собирайтесь! Давайте чашки-ложки на поляну!

Под звездами и поужинали. И Василий Петрович с нами.

После пшенной каши дед Савел спросил:

— Преподать, что ли, маленькую на сон грядущий? Мы-то разве откажемся! Знаем, что о сказке речь.

— Преподать!

Туманов, словно в незнакомый класс на урок явился, позволения попросил:

— Разрешите присутствовать?!

Дедушка подкашлянул тихонько, в нашу сторону глаз прищурил:

— Как, товарищи, разрешим? Мы-то, конечно, с удовольствием.

И Туманов, опершись локтями на траву, прилег между нами. Мы — вокруг дедушки. А дедушка — на чурбанчике.

Атаман Воркун

— Про Емельяна Пугачева слыхали? — спросил дед Савел, когда мы, потолкавшись немного вокруг него и расположившись поудобнее, приутихли.

А нам подобные события как не знать: учительница и про Ермака Тимофеевича, и про Степана Разина, и про Пугачева рассказывала.

— Хорошо! — похвалой отозвался дедушка на дружный ответ. — Может быть, и про атамана Воркуна вам известно?

Мы и тут не прочь бы показать, что не зря школьниками называемся, да чего не знаем так Не знаем. Промолчали, снизу вверх засматриваем на дедушку. На березовом чурбане он немного выше всей нашей компании, и голос сверху идет. В синих сумерках лица деда Савела не разобрать, только белая борода потихоньку туда-сюда шевелится.

— Емельян Пугачев, — слышим мы, — это первая голова. А Воркун-атаман правой рукой у Емельяна был. Схватили бояре Пугачева, отрубили ему голову при всем честном народе. А атаман Воркун в живых остался. Собрал он дружину пугачевскую, крестьянскую, и пошел с ней города и села брать. Бедные дома сторонкой обходит, а помещичьи да боярские на ветер огнем пускает. И дружина у него с каждым днем растет. Царские войска налетают, а осилить ее не могут.

Забирает он города и села, а спать ложится в поле под кустиком. Прознали о том бояре, и подстерегли атамана спящего. Оковали его цепями и посадили в глубокий подвал.

На боярское злое коварство и атаман пошел хитростью. И была у него сила чародейная. Спросил он водицы испить. Подали ему ковш, а Воркун только руки в воду опустил — цепи сами и рассыпались. Расплеснул Воркун воду по полу, и раскинулось перед ним большое озеро. По озеру корабль плывет. На том корабле и уплыл атаман, снова собрал своих дружинников.

Поселился Воркун в Ярополческом бору.

Выбрал он себе поляну, которая и даль приближает и врага к себе не подпускает. Надо боярскую тройку на пути остановить — сама поляна тут как тут появляется. Выезжает царево войско на поимку атамана — она в глубь леса уходит. И назвали люди ту поляну Гулливой.

Много добра взял атаман у богатых и передал бедным. У бояр прослыл он за разбойника, а у бедных — за защитника.

Случится ли на деревне пожар, умер ли кто в дому — глядь, и летит Воркунова тройка, колокольчик под дугой звенит, кони вихрем по земле стелются. В которой избе плач слышится, туда атаман и заворачивает. Он и несчастную утешит и погорелому дом построит.

Куда пропал атаман — неизвестно. Только перед тем как покинуть Ярополческий бор, закопал он те драгоценности на Гулливой поляне, опустил жемчуга и самоцветы в провальные озера, положил на них заговор.

И сейчас — видели люди — выплывают в темные летние ночи из лесных озер Воркуновы бочки с жемчугами и брильянтами, потом снова уходят на серебряных цепях в водяную глубь.

Немало было охотников на Воркуновы клады, на даровое богатство, да не дается оно в руки.

Только тот попадал на Гулливую поляну, кто зашел сюда случайно, без умысла. Кто похитрее, на возвратном пути лычками да затесами на деревьях метки ставил. А пойдут на другой день — снова пропали метки, будто их никогда и не было.

А если удавалось кому с заступом на поляне очутиться— едва начнут землю копать, глядь, опять ушла из-под ног Гулливая поляна, а вместо нее видна на том месте топь непролазная или чащоба непроходимая.

Скрывается поляна от недобрых и завистливых людей, которые на богатую поживу зарятся. Лишь перед человеком в большом горе да с чистой душой раскрывает Гулливая поляна свои сокровища.

Был на ней, своими глазами видел несметные богатства лишь один человек — пастух Горюнок.

В те поры умерла у него жена, четверых детей малыми сиротами оставила. Затосковал бедняк, не знает, что ему делать, как малых детей без матери прокормить, вырастить.

Однажды утром выгнал он стадо в лес. Коровы гуляют, траву щиплют, а Горюнок поблизости от них ходит, свою грустную думу думает.

Вдруг расступился лес, и раскрылась перед ним поляна красоты неописуемой. Двадцать лет он пас по лесам мирские стада и никогда той поляны не видывал. Среди ярких цветов блестят жемчуга и золото, сияют каменья самоцветные.

Удивился Горюнок. Наклонился он, чтобы нежданный клад рукой потрогать. И вдруг пропала поляна. Остался у него в руках один золотой, который поднял пастух.

С тех пор каждое утро стала открываться перед ним Гулливая поляна, дарить ему то золотые монеты, то серебряные. И вырастил пастух добрых сыновей: на богатство не завистливых, к чужому горю отзывчивых, умных да работящих. Умели они землю пахать, умели траву косить, не робели в трудный час и за правду мирскую встать.