Читаем без скачивания Подмена - Бренна Йованофф

Она покачала головой.

— Ты напрасно берешь на себя смелость называть по имени то, чему нет именования. Мы — бедствие и катастрофа. Мы — вековая пляска ужаса, вечная песнь страха этого мира. — Она провела языком по моей ладони, потом подняла голову и улыбнулась. Зубы у нее были красные от крови. — Взгляни на себя. Тебя сделали чужаком, гнусным изгоем, а ты все равно цепляешься за жизнь, за своих так называемых друзей! Ты любишь и дорожишь теми, кто тебя ненавидит!

Ее укус был горячим, как огонь. Он обжег всю мою руку, перед глазами плыло.

Я выдохнул, позволив ей пить мою кровь, мою вину, тайну, тревогу и страх. Вместе с кровью из меня хлынул поток образов и воспоминаний.

Я подумал о Тэйт и о том, что мои черные глаза ее не отпугнули. Моя странность ее тоже не заботила. И мои друзья стали моими друзьями не по случайности, а потому, что сами этого захотели. Они все были там, на кладбище — они не бросили меня, они мне помогали. Пытались помочь. А мой отец, который так упорно, так мучительно старался всегда поступать правильно, чего бы это ни стоило…

И еще Эмма. Эмма — улыбающаяся, смеющаяся, плачущая; двенадцатилетняя Эмма в пасхальном платьице и шляпке с цветами, и четырнадцатилетняя — сажающая тюльпаны осенью, уснувшая на своем письменном столе, положив голову на руки, помогающая мне делать уроки; Эмма со шлангом в руках, поливающая свой огород. Эмма, Эмма, Эмма, теперь и всегда, всю мою жизнь.

Я подумал о ней и обо всех остальных, об их лицах и голосах, о том, как все эти годы я любил их и как не позволял любить меня в ответ.

Госпожа пожирала меня, ее дыхание горячим влажным ветерком чувствовалось внутри моего запястья.

В поисках опоры я пошарил свободной рукой вокруг, но наткнулся на лицо Госпожи. Лицевые кости зловеще и остро выпирали из-под ее пергаментной кожи. Тьма сгустилась. Госпожа была сильна, а я так устал, так устал…

— Знаешь, что я особенно люблю в таких, как ты? Дети могут меня бояться, город может меня демонизировать, но по природе своей их страх неполноценен. Ты же обладаешь всей полнотой ненависти к тому, кто ты такой и откуда взялся. О, это восхитительно!

— Так забирай! — прошептал я куда-то в пол. — Все забирай!

Она отпустила мое запястье, нависла надо мной. В темноте склепа она была бледной и светящейся, не богиня и не ведьма, а что-то более ужасное. Ее кожа стала гладкой. Ее волосы сделались длинными и прозрачными, как паутина.

Я перекатился на спину, прижав к груди истерзанную, пульсирующую болью руку.

Тьма надо мной ожила, превратилась в буйство теней, фигур, крыльев и кошмаров. Что-то роилось и кишело вокруг нас, какая-то сущность, слишком голодная и древняя, чтобы втиснуться в рамки одного тела.

Я закрыл глаза, укус Госпожи перестал причинять мне боль, он просто уносил меня в сердце тьмы. И я поплыл туда, постепенно переставая быть собой. Но при этом все равно оставался тем, кем был всегда. Я был моими ранними воспоминаниями, холодными и ускользающими, память несла меня прочь от боли туда, где сияла бледная луна и слышался шорох листвы. Незнакомая колыбелька, хлопающие на ветру занавески с цветочным узором. Я уплывал все дальше и дальше, летел кувырком сквозь тьму и неподвижный воздух, пока не упал.

Дрожа в темноте, я лежал на каменном полу в заброшенном склепе, а Грязная Ведьма Джентри, склонившись надо мной, пожирала мою руку.

Я судорожно, со всхлипом, втянул в себя воздух и рассмеялся.

Госпожа оторвалась от моей руки.

— Что так дьявольски развеселило тебя, что ты посмел насмехаться надо мной?

Я улыбнулся в темноту, чувствуя головокружение и прилив эйфории.

— Все.

Она схватила меня за отвороты куртки, встряхнула.

— Почему ты смеешься? Что это значит?

Вопрос был настолько бессмысленным и настолько глупым, что я только головой покачал. Разве мне нужна была причина для смеха?

Ведь ничто из того, что она забрала, не исчезло! Оно возвращалось, накрывало меня, как прибой — робкое и любопытное, испуганное и счастливое, исполненное надежды и живое. Чувство вскипало и заполняло мою грудь, пока я с трудом мог дышать от благодарности.

Потому что это была любовь. Всю свою жизнь я провел в убеждении, что недосягаем для нее, но это была любовь — всегда, с самого моего рождения — и теперь я узнал ее.

Глава тридцатая

ПРАВДА

Я лежал головой на мокром полу, но в этом не было ничего страшного. Так и должно было быть. Мы находились в склепе, на церковном кладбище, но если мое место было здесь, значит, оно могло быть где угодно.

Госпожа склонилась надо мной, вцепилась в мою куртку, дышала мне в лицо.

— Что отвлекло вас от нашего дела, мистер Дойл?

В горле у меня так сильно пересохло, что было больно говорить.

— Во мне было это… всю мою жизнь. Я был этим… Несколько секунд не было слышно ничего, кроме звука моей крови, хлеставшей из руки, капелью стучавшей о камни.

— Так дай мне это! — сипло прорычала Госпожа. Ее пальцы впились в мою кожу, надавили на мягкую ямку под горлом. — Мне нужен твой страх, я хочу увидеть ужас в твоих глазах, когда ты окончательно поймешь, что умираешь. Я жажду твоего полного сокрушения, и я буду терзать тебя, пока не получу свое!

В кармане лежал фруктовый нож, завернутый в кухонное полотенце. Лицо Госпожи застыло в нескольких дюймах от моего лица, скалясь, как голый череп.

— С меня довольно, — бросил я. — Мне надоело быть пищей, надоело кормить тебя. У меня нет ничего, что тебе нужно!

Вместо ответа Госпожа ткнула пальцем в свежую ссадину на моей шее, а когда я судорожно втянул в себя воздух, но не закричал, она принялась царапать и рвать ее.

— Сожаление — одна из главных составляющих жизни, — шептала Госпожа. — Ты уже пожалел о своем бахвальстве? — Она впивалась все глубже, раздирая рану. — А ведь я могу делать это до самого конца. Я могу разорвать тебя на части, вырвать твои внутренности, пока от тебя не останется ничего, кроме крика.

Я нашарил фруктовый нож, вытащил его из полотенца.

— Нет. Не дождешься.

— Ах, как ты очаровательно наивен! Как мило, что ты до сих пор считаешь себя сильным…

Нет, я не был сильным. Я не корчил из себя героя и не пытался демонстрировать свою храбрость, просто голос Госпожи был настолько равнодушным и надменным, что мне не было страшно. Если что и пугало меня, так это онемение в руках и невозможность сосредоточиться.

Я крепче сжал рукоять ножа, молясь, чтобы пальцы не подвели. Потом рывком вытащил руку из кармана и по рукоять вогнал лезвие в плечо Госпожи.

На мгновение она застыла, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Потом качнулась в сторону и стала заваливаться на спину. И, наконец, тяжело, с громким плеском, рухнула в стоячую воду.

А я пополз к двери, на воздух.

Первое, что я увидел, было небо — широкое и вращающееся. Было пасмурно, но тучи слегка рассеялись, так что в просветы показались россыпи звезд. А еще там была Тэйт, она обнимала меня и целовала, а я обессилено лежал в грязи и целовал ее в ответ.

Темный след расплывался по рукаву ее куртки в том месте, где я ухватился за нее.

Потом я взялся здоровой рукой за плечо Тэйт и попытался сесть. Если бы она меня не поймала, я бы снова упал.

Голова кружилась, меня колотила дрожь, я потерял чуть ли не половину крови, но был жив. Я дрожал всем телом, а Тэйт обнимала меня.

Мы сидели в грязи, обнимая друг друга, когда Морриган просеменила к склепу и поднялась по ступенькам туда, где Госпожа лежала на спине, глядя в беззвездное мраморное небо.

Морриган с любопытством посмотрела на торчавший из нее фруктовый нож. Ее лицо приняло задумчивое, почти исследовательское выражение.

— Ты ранена, — сказала она, наклоняясь, чтобы осмотреть плечо Госпожи. — Ты исцелишься? Больно?

— Уродина, — прошипела Госпожа. — Чудовище, мерзкая тварь!

— Нет, — ответила Морриган, гладя ее по лбу. — Нет, дорогая, это не я. Это ты такая.

Синюшные девицы перешептывались и пересмеивались своим жутковатыми, пронзительными смешками, в то время как Госпожа кашляла и корчилась на камнях, обливаясь кровью.

Морриган опустилась на колени рядом с ней. Она потрогала рукоятку ножа, пробежала пальчиками вокруг места, куда вонзилось лезвие. В другой руке она держала сломанные когти Кромсателя. Они дымились в ее кулачке, распространяя гнилостный запах, от которого тошнота подкатывала к горлу, но Морриган, похоже, ничего не замечала.

Госпожа лежала у ее ног, глядя вверх черными испуганными глазами. Губы у нее были холодные и смертельно-синие.

— Как ты смеешь так разговаривать со мной, грязное маленькое чудовище? — прохрипела она.

Морриган улыбнулась, показав все свои зазубренные зубы.

— Сейчас ты просто безобразная вампириха, твой подручный сбежал, а значит, я могу говорить с тобой так, как хочу!