несколько фотографий. Затем сел на кровать, рядом с женой. Дал их ей.
— Это…
— Да. Это Мейгбун в малайской тюрьме. Это — Хорнет. Ветрогон. Рокки. А это я.
— Ты все-таки сел туда… — выдохнула она.
— Да. Сел. А теперь пришло время и тебе рассказать историю. Точнее, дорассказать…
***
Человек молчал. Его худое лицо с острыми линиями скул, обросших густой бородой, не выражало абсолютно ничего. Складывалось впечатление, что он либо спит, либо умер. Самым страшным являлось то, что вполне вероятным было и то, и другое.
Разбудили его еще до того, как над концлагерем начало подниматься солнце. Немцы ничего объяснять не стали. С ругательствами и оружием в руках выгнав его на улицу, повели прочь от блока, где спали узники, где спал он сам. Пускай заключенных здесь было не так много, каждый успел познать, что значит "настоящий ад на Земле". Таковой была судьба каждого, попавшего в лагеря смертников.
Лес темнел в тени гор, под которыми расположился лагерь. Небо еще было темным, но постепенно светлело. До восхода оставалось не так далеко. Если, конечно… Узник чуть нахмурил уставшее лицо. Он не помнил, где располагался лагерь. Но, в любом случае, это, наверное, было не так уж важно. В любом случае, находились они где-то близко к Германии, а ни союзники, ни русские не могут сюда добраться. Для этого требовалось бы остановить Машину Зла, Третий Рейх, а такой поступок под силу только настоящим героям. Этой войне, наверное, не будет конца. По-крайней мере не при его жизни.
Его звали Генрихом и сам он был родом из Нидерландов. Когда-то у него была семья. Ровно до тех пор, пока нацисты не затравили ее в камере газом. Почему? Вероятно, причина была в том, что в семье Генриха была капля еврейской крови, а идея чистоты арийцев была слишком сильной и безукоризненной, чтобы такое могло быть допустимым. Так или иначе, это случилось давно. Кажется, полтора года назад. Полтора года — это целая вечность, и не только тогда, когда яростно чего-то ждешь, сколько тогда, когда это что-то уже прошло. Прошло, разорвав твое сердце на тысячи мелких осколков, которые, один за одним, постепенно перестают пульсировать, завершая кровоток по венам. А потом всё. Потом просто холодное тело.
Его провели в подвал по холодным, каменным ступеням. Он уже не чувствовал холода. Его ноги давно были обожжены одним из методом пыток и кожа потеряла свою чувствительность. Иногда это было плюсом, но гораздо чаще — минусом. Здесь, в концлагерях, плюсов было очень мало. А те, кто сумел продержаться здесь подольше, говорили, если на это оставались силы, что плюсов нет вообще. И это, пожалуй, было самой честной правдой, которую может услышать человек.
Подвал был не простым. Говоря откровенно, подвал смахивал на лабораторию. Через несколько минут, когда Генриха, который был худее смерти, приковали к креслу, он понял это окончательно. Нацисты в белых халатах и масках появились перед ним из темноты. Яркий свет ударил в глаза и узник зажмурился. Глаза отвыкли от яркого света, от, по-крайней мере, настолько яркого. Искусственный свет даже пугал. Но это было уже совсем сложным понятием.
Холодный металл касался икр, предплечий и шеи. По началу было неприятно. Затем он привык.
Врачей — а точнее, монстров — было двое. Один был пониже и в очках, второй повыше, и, судя по голосу, помоложе.
— Welche Methode verwender wir?(Какой метод будем использовать? — нем. яз.) — спросил молодой.
— Lass ihn essen gehen. Er ist richtig hungrig(Пусть он поужинает. Он действительно голоден), — ответил тот, что был в очках. Затем крикнул в темноту: — Hey, warum haben Sie ihn so fest eingeklemmt? Behandeln Sie ihn respektvoller. Er leistet einen großen Beitrag zur Zukunft der Menschheit — er baut Glück auf. Befreit seinen Hals und füttert ihn jetzt.(Эй, зачем вы так крепко его привязали? Он вносит огромный вклад в будущее человечества. Он создает счастье. Освободите его и накормите немедленно).
Генрих так и не понял, чем накормили его нацисты. Запах еды, ее тепло, ее вкус, полностью сводили с ума. Кажется, это была какая-то выпечка. Возможно, с мясом. Возможно, с чем-то вроде плотных овощей. С тем и другим вместе? Вероятно и так. Когда его накормили с рук, он некоторое время просидел в кресле неподвижно. Впервые за долгое время мужчине было хорошо. Так хорошо, как не было, кажется, никогда.
Он не помнил, сколько времени провел в таком положении. А когда более-менее пришел в себя, понял, что весь вспотел. И неизвестно, почему, хотя причин на это было великое множество. Еще через некоторое время к нему начали приходить воспоминания, которые он счел видениями, до того реалисчичными они были. Вот его пожилые отец и мать на фоне горящего дома. Вот их пинают ногами, вводя в черно-серый концлагерь. А вот из трубы лагеря валит черный, густой дым. Их тела сожгли.
А вот его жена, Элизабет. Жену он очень любил, и был уверен, что она по-прежнему ждет его. Правда, сил возвращаться не было, хотя и хотелось. Даже не столько моральных, сколько физических. Даже при достаточно высоком росте Генрих весил менее сорока пяти килограмм. Эти килограммы уходили за считанные дни.
А потом все неожиданно закончилось, не успев начаться. И случился первый приступ. Генрих видел жену в белом платье, с венком, у английской церквушки, потому что сама она была англичанкой и всегда мечтала пожениться в Англии. Он чувствует, как слюни текут у него с губ по подбородку, падая на грудь. Вот Элизабет улыбается, сидя с его родителями на кухне, уже в Нидерландах, дома. Они приехали ненадолго на его родину, помочь по хозяйству и дому. Он чувствует, как отключается его мозг, или его часть, вызывая пустоту в части головы. Он ощущает, как его трясет.
Элизабет лежит рядом с ним, глядя на него большими, голубыми глазами. Она так любит его, это в них видно. Хорошо, когда любовь видно в глазах, и счастлив человек, который видит это по отношению к себе. С ним было так. А потом он ушел на войну.
А затем его не стало. Мысли об Элизабет стали последним, о чем подумал Генрих Гектор Гролль, перед тем как уйти из жизни в возрасте тридцати семи лет.
Нацисты, стоявшие перед ним, переглянулись. Затем один из них, тот, что был выше и моложе, посмотрел на наручные часы.
— 9.45. Der Tod kam nach 14 Stunden und 26 Minuten.(9.45. Смерть наступила через 14 часов и
