гневается наш Отец? Не его ли коронация стала последней каплей, что переполнила чашу Его терпения?
Варвар, что сидит напротив, явно с огромным желанием расквасил бы наглецу морду. Но я не позволяю. В конце концов, слово одного человека вполне может отразиться в головах других. Самостоятельно или с чьей-то подачи. Уж болтливый старик явно не тот, кого следует хватать и вешать.
Безначальный любит убогих.
— Во всем, что творится на земле, люди виноваты сами, - говорю ему. – Никто не заставляет их воровать, никто не заставляет метать нож в спину кредитора, никто не заставляет опускаться на самое дно, превращаясь в бешеного зверя и находя удовольствие в истязании других. Мы сами во все в ответе. Не стоит пинать на Безначального, когда у самих руки в крови.
— Не стоит, - старик проводит дрожащим языком по почти отсутствующим губам. – Их надо просто сжечь.
Глава двадцать восьмая: Изабелла
Глава двадцать восьмая: Изабелла
Ночью мне снова снится кошмар. Я снова полостью обездвижена, снова вся как ладони для кого-то огромного и настолько могучего, что ощущаю себя перед ним мелкой безропотной букашкой. Эта сила или, возможно, сущность обволакивает меня собой, поглощает, чтобы впитать каждую мою мысль, каждый мой страх и сомнение. Я почти наяву вижу, как мое безвольное тело истончается, кожа становится прозрачнее, а плоть бледнеет. Я растворяюсь, перевариваясь в литрах желудочного сока, исчезая из собственной реальности. А следом исчезают и мои мысли. Сначала замедляют свой бег, потом стопорятся, сваливаясь в кучу неразборчивых образов, а потом их просто не остается.
И это даже ужаснее физической боли от распадающейся плоти. Потому что это какое-то гораздо более жестокое, тотальное уничтожение моей сущности.
Позже, снова проснувшись с криком в собственных ушах‚ намеренно пытаюсь вспоминать полнейшую ерунду из собственного прошлого: яркие моменты из детства, школьную программу, стихи и песни, имена знакомых, дни рождения родителей. И каждый раз, когда запинаюсь, меня снова и снова охватывает липкий страх - забыла, отняли, стерли.
Наверное, бушующий после кошмара в крови адреналин делает свое дело - и мозги работают на удивление эффективно. Да, я не все вспоминаю сразу, но, в конце концов, своего все же добиваюсь - провалов в памяти у меня нет.
По крайней мере, по этому поводу можно не беспокоиться.
А вот стоит ли беспокоиться по какому-то другому?
Я помню, что пару раз в жизни у меня было такое, что снился один и тот же сон, или же продолжение сна, что уже видела ранее. Насколько знаю, психологами считается, что повторяющиеся сны указывают на важные процессы в жизни, которым следует уделить особенно пристальное внимание. Ну, сейчас в моей жизни явно происходят важные процессы, этого не отнять. И внимание к ним у меня максимальное. Куда уж больше?
Могу ли я что-то упускать из внимания? Конечно! Но чтобы собственный разум при этом рождал такие ужасы? Другое дело, что причиной к тому вполне могло стать посещение башни Лаэрта. Только теперь до меня доходит эта мысль: странный рисунок на стене, видение, дневник - могло ли все это переработаться в моей голове до состояния навязчивого кошмара? Не знаю. Слишком он реалистичный и жестокий. Ну не верится, что я способна такое выдумать.
А если не я, то кто?
Еще когда-то слышала, что кошмары, если уж размышлять об их происхождении, наш собственный разум создает с целью подготовить нашу нервную систему к будущим потрясениям, закалить, так сказать.
Даже не знаю. Пожалуй, с такой закалкой я раньше поседею и стану писаться от каждого шороха. Вряд ли кому-то нужна такая странная королевна, да и самой как-то не очень хочется, уж если совсем откровенно.
Ладно, надо будет завтра заварить себе перед сном мяту. Я, конечно, и так за день устаю настолько, что едва доползаю до кровати, ну да лишнее успокоение не повредит. Еще бы, конечно, какой-нибудь вредный драконяка ноги бы помассировал хоть немножко, а можно и не только ноги. А можно и не немножко.
«Все-все-все», - одергиваю сама себя. Если снова начала думать всякую романтическую ерунду, значит, голова точно пришла в себя.
Оставшуюся часть ночь сплю нормально, а утром за замковыми воротами вижу новую группу беженцев - гораздо более крупную, чем первая. Что ж, а вот теперь начинается настоящая работа. Если я где-то просчиталась или заведомо настроила нереализуемых планов — скоро мы об этом не просто узнаем, а и обязательно почувствуем.
К тому времени, когда выхожу за ворота, стражники уже поделили вновь прибывших на две группы: чистых и тех, у кого есть черные пятна. Чистых отправляю на поруки к Митко, а остальных веду на медицинский осмотре, заодно осматриваю и вчерашних. Как ни странно, но, не буду скрывать, невероятно отрадно, но раны у всех явно находятся на пути к заживлению. И это в нашей-то антисанитарии. То есть люди без каких-либо серьезной помощи справляются сами. При этом у них хватает иных проблем, вроде больных зубов, стертых ног, кислого запаха от тела и прочих «радостей» практически полного отсутствия медицины. Но с этим мы точно разберемся, эти моменты - абсолютно рабочие.
Хорошо, будем считать, что эти черные раны - последствия какого-то химического ожога. Но ничего действительно опасного в них нет. Держать людей здесь и дальше смысла не вижу, нам понадобятся все, кто способен приносить пользу.
— Здравствуй, Митко, - приветствую в спину новоиспеченного старосту, который активно жестикулирует, распределяя людей по палаткам. – Как спалось?
— Ох, Ваше Величество, - резко оборачивается тот и кланяется, - прощения прошу, не услышал, как вы подошли. Столько народу, едва поспеваю. Доброго вам утречка.
— Справляешься?
— Справлюсь, чего уж там. А спалось хорошо, спасибо, грех жаловаться. Не то что дома - всякое в голову лезло, хоть вешайся.
— Дома плохо спалось?
Неожиданно для самой себя реагирую на его слова о плохом сне. Наверняка из-за собственных кошмаров.
— Не извольте беспокоиться, - отмахивается он, - после всего, что произошло, после тех ужасов, что мы натерпелись, пока
