Зинаида Алексеевна вспоминает, как в 1968 году, лишившись работы на «Свободе», Гуаданини обратилась за помощью в «Русскую мысль». Шаховская, только что эту газету возглавившая, смогла предложить ей только низкооплачиваемую должность. Оказалось, что Ирина страдала манией преследования; она проработала в газете всего несколько дней. Через восемь лет она умерла – нищей, одинокой и душевнобольной. После смерти моего деда в 1963 году ее связь с моей семьей прекратилась, так что никто из нас не знал ни о ее бедственном положении, ни о болезни.
Ее подруга Татьяна Морозова вспоминает, что, несмотря на недуг и все нарастающее отчаяние, Ирина хорошо помнила стихи, которые ее отвлекали от трудностей жизни[243].
* * *
Весной 2001 года Дмитрий Набоков (1934–2012), сын писателя и его переводчик, читал в Калифорнийском университете в Беркли лекции о своем отце. Бедная Ирина видела маленького Дмитрия издалека на пляже в Каннах в 1937 году – она приехала туда, получив письмо, в котором Набоков сообщил ей, что не может оставить семью. Это была их последняя встреча – для нее трагическая. К моменту нашего знакомства Дмитрий Владимирович стал вальяжным, при этом внимательным господином. Помню, как он несколько раз звонил мне в другой город, чтобы узнать о состоянии моей дочери после операции на суставах. Однажды он сам едва не погиб в автомобильной катастрофе; авария сильно сказалась на его жизни. Я рассказала ему о своем условном родстве с Ириной Гуаданини, и он вежливо выслушал меня, никак мои слова не комментируя. Правда, через несколько лет я прочла текст его выступления на набоковской конференции в Ницце в 2008 году и встретила в нем не только язвительную, но и пошлую рифму «Гуаданини – бикини», адресованную набоковедам, выискивающим в биографии писателя «изюминки». Надеюсь, что моя виньетка покажется читателю не «изюминой» такого рода, а попыткой привлечь внимание к грустной жизни Ирины.
Ирина всю жизнь писала стихи и была членом парижского Объединения русских писателей и поэтов; она дружила с Игорем Чинновым и Владимиром Смоленским, ценившими ее творчество. (Чиннов в письме Юрию Терапиано заметил: «Стихи Ирины были не хуже тех, кого печатали русские литературные издания, но ее поэтической судьбе не было суждено сложиться в то время»[244].) Она прислала дедушке свою книгу под названием «Письма», вышедшую в 1962 году в Мюнхене. Стихи ему не понравились, но книгу он сохранил, и я недавно ее прочла. Это стихи одинокой мечтательницы, жившей прошлым и романтическими воспоминаниями. Меня поразило, что в них не было горечи, хотя ее жизнь сложилась неудачно.
Одно стихотворение, «Кремона» – так называется городок на севере Италии, – посвящено памяти знаменитого мастера Джованни Баттисты Гуаданини, который был оттуда родом. (Скрипки и виолончели Гуаданини и Гуарнери ценятся лишь немногим ниже сделанных Страдивари.) О возможном родстве со скрипичными мастерами мне рассказывала бабушка. Любопытно, что в начале романа «Пнин» мерцает Кремона – в город под названием Кремон (которого в Америке нет) Пнин с приключениями едет читать лекцию. Как я пишу в главе о ее тете, прадед Ирины, архитектор Александр (Alessandro) Гуаданини, перебрался из Италии в Россию в первой половине XIX века и женился на богатой тамбовской помещице. В стихотворении Ирины есть намек на красивую (скорее всего, вымышленную) версию происхождения ее рода – от мастера Гуаданини. О родстве ничего не говорится, но личная нота в стихотворении звучит. Возможно, это просто дань великому однофамильцу, но мне кажется, что главная тема стихотворения – удавшаяся жизнь в далеком прошлом.
В стихах Гуаданини нет прямых отсылок к ее роману с Набоковым, но в подтексте он присутствует. Так, в стихотворении «Дар», начинающемся со слов «Как отблеск жизни предыдущей…», скорее всего, подразумевается знаменитая книга, которую Набоков в те годы писал и упоминал в письмах к Ирине. В этом стихотворении лирическая героиня видит в зеркале отражение когда-то вдохновившего ее возлюбленного и клянется ему в вечной любви. Слова «отблеск» и «отражение» напоминают о Зине Мерц («мерцать») из «Дара». В стихотворении «Игра теней» влюбленные разминулись в парижском метро и отчаялись найти друг друга в этом лабиринте – но неожиданная встреча крадет минуты у «грядущего и его впадин одиночества». Бойд пишет, что последняя парижская встреча Ирины с Набоковым состоялась перед станцией метро[245]. Наконец, стихотворение «Письма», открывающее сборник, посвящено сказанным в письмах словам любви, которые живут вечно, «как в поэме»: «косолапая походка руки» любимого не может уничтожить «звучанья» его слов.
Очень возможно, что это стихотворение, как и вся книга, вдохновлено письмами Набокова, которые Ирина хранила всю жизнь, хотя Набоков и просил ему их вернуть. Где они и существуют ли вообще? Не вернув Набокову его писем, Ирина тем самым не позволила предать их роман полному забвению и вычеркнуть свое имя из биографии писателя. Переписку с Набоковым она завещала Татьяне Морозовой, жене иконописца Г. В. Морозова (1899–1993), державшего мастерскую в Париже. Никита Алексеевич Струве говорил мне, что эта переписка была продана, но кому – он не знал. Впрочем, и Бойд, и Шифф использовали ее в своих книгах.
* * *
«Весна в Фиальте» – мой любимый рассказ Набокова, что само по себе не оригинально. Его выделяли и критики, и исследователи, и сам автор. Я много раз разбирала его со студентами. Последним звеном в сюжете «Набоков – Гуаданини» стало мое знакомство с набоковедом Геннадием Барабтарло на славистской конференции. Он рассказал мне о своей гипотезе, согласно которой Ирина послужила прототипом Нины, героини этого рассказа. Доказательство Барабтарло привел такое: и муж Ирины, и жених Нины зарабатывали деньги, работая в тропиках[246]: «Теперь [бывший жених Нины] работает инженером в какой-то очень далекой тропической стране, куда за ним она не последовала»[247]. Малахов, как мы помним, работал инженером в Африке. Барабтарло также обратил мое внимание на «лающий голосок» Нины (вспомним о пуделях) и то обстоятельство, что и муж героини, и муж Ирины – в прошлом офицеры (впрочем, многие эмигранты прежде были офицерами).
Поездки в Конго на заработки тоже не были для эмигрантов редкостью, в особенности для тех, кто проживал в Бельгии[248]. В словенском архиве я нашла письма к моей бабушке от ее друга Андрея Чайковского (1885–1962), который подобно мужу Ирины уехал из Брюсселя на алмазные прииски Конго. В России Чайковский окончил Пажеский корпус и вышел в 5-й гусарский Александрийский полк, а после революции оказался в Белой армии[249]. В письмах бабушке он вполне по-гусарски описывал свои африканские путешествия и экзотические приключения[250].
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
