class="p1">— О! Это знак! Определенно знак! Завтра же начинаем. Нет, сегодня! Прямо сейчас! У вас ведь есть лаборатория? Нет? Нам понадобится оборудование, много оборудования. Тогда быстро ко мне. Скорее!
Мы выехали через пятнадцать минут. Степан, клюющий носом за рулем, с удивлением посмотрел на необычного пассажира, но промолчал. Профессор всю дорогу что-то бормотал, перебирая исписанные листы и поминутно сверяясь с астрономическими таблицами.
Его квартира располагалась в старом доходном доме на Миусской площади, массивном краснокирпичном здании с лепными карнизами и чугунными решетками на окнах. Поднимаясь по гулкой мраморной лестнице, освещенной тусклыми электрическими лампочками, я невольно отметил следы былого величия — потускневшие бронзовые перила, потертый ковер на ступенях.
Вороножский нетерпеливо гремел ключами у массивной дубовой двери с медной табличкой «Профессор Б. И. Вороножский». Его седые всклокоченные волосы, казалось, стали еще более взъерошенными от возбуждения.
— Проходите, проходите! — он наконец справился с замком. — Только осторожнее, тут везде приборы.
Квартира поражала воображение. Высокие потолки с лепниной терялись в полумраке.
Все пространство огромной гостиной было заставлено химическим оборудованием. Под стеклянными колпаками поблескивали аналитические весы «Сарторий», на длинных столах громоздились штативы с колбами и ретортами. В углу примостился внушительный шкаф-сушилка с рядами термометров.
Профессор метнулся к окну, забранному плотными шторами:
— Так-так-так… Луна уже в правильной фазе, — он поправил съехавшее пенсне. — А вот и Меркурий! Идеальное время для начала работы.
В свете настольной лампы под зеленым абажуром его худое лицо с крючковатым носом отбрасывало причудливые тени. Длинные нервные пальцы порхали над колбами, словно дирижируя невидимым оркестром.
— Борис Ильич, может, сначала обсудим план работы? — осторожно предложил я.
— План? — он удивленно посмотрел на меня. — Ах да, конечно. Но сначала нужно подготовить катализатор. Он должен настояться при правильном расположении звезд.
Я наблюдал, как он смешивает реактивы, что-то напевая себе под нос. В голове крутились формулы синтетического каучука из будущего. Как подтолкнуть его к правильному решению, не вызывая подозрений?
Лаборатория была оснащена превосходно. Среди привычных приборов я заметил новейший потенциометр «Лидс-Нортруп» и спектроскоп «Цейс» — редкость по тем временам. На отдельном столике расположился полярископ для изучения структуры полимеров.
— А что вы думаете о натриевых катализаторах? — как бы между прочим поинтересовался я, разглядывая ряды реактивов на полках.
Вороножский замер с колбой в руках:
— Натрий? Хм… — его глаза загорелись. — Знаете, а ведь действительно! При текущем положении Юпитера щелочные металлы должны проявлять особую активность. Вы тоже чувствуете эти вибрации?
Он кинулся к шкафу с реактивами, продолжая бормотать что-то про космические силы и резонансы. Я едва заметно улыбнулся.
Первый шаг сделан. Теперь нужно аккуратно подвести его к мысли о полимеризации бутадиена…
Время незаметно бежало. Часы в гостиной пробили полночь.
Вороножский колдовал над установкой для полимеризации — сложным сплетением стеклянных трубок и колб, соединенных шлифами. В центре располагался реактор с водяной рубашкой, где поддерживалась строго определенная температура.
— Начинаем! — торжественно объявил профессор, поправляя сползающее пенсне. — Первая попытка должна быть точно в час ночи, когда Меркурий войдет в благоприятный аспект с Юпитером.
Я наблюдал, как он осторожно добавляет натриевый катализатор в раствор бутадиена. Жидкость в колбе начала мутнеть, на стенках появился белесый налет.
— Смотрите, смотрите! — возбужденно зашептал Вороножский. — Видите, как реагирует? Точно по часовой стрелке, именно так и должно быть!
Внезапно раствор потемнел и превратился в бесформенную массу. Профессор нахмурился:
— Нет-нет, что-то не так. Возможно, мы поторопились. Нужно дождаться, пока Луна войдет в созвездие Водолея.
Второй эксперимент начался через час. На этот раз Вороножский долго шептал что-то над колбой с катализатором, прежде чем добавить его в реактор. Я воспользовался паузой, чтобы как бы случайно заметить:
— А что если понизить температуру реакции градусов на десять? В немецком журнале вроде упоминалось…
Профессор просиял:
— Точно! Космические вибрации лучше резонируют при пониженных температурах!
Но и вторая попытка закончилась неудачей. Полимер получился хрупким и ломким. Вороножский в отчаянии всплеснул руками, едва не опрокинув штатив с пробирками:
— Не понимаю! Все звезды на месте, катализатор шептал правильные слова!
Я задумчиво разглядывал образец:
— Может быть, дело в концентрации? Если увеличить содержание натрия…
— Погодите! — профессор вдруг замер. — А ведь действительно! При увеличении концентрации щелочного металла усиливается его связь с космическими потоками!
Третья попытка началась около трех часов ночи. Вороножский уже заметно утомился, его седые волосы окончательно растрепались, а на черном халате появились пятна реактивов. Но глаза по-прежнему лихорадочно блестели.
Новый образец поначалу выглядел многообещающе — эластичный, светло-желтого цвета. Но при проверке на растяжение он неожиданно рассыпался.
— Проклятье! — простонал профессор, падая в потертое кожаное кресло. — Может быть, Сатурн вмешался? Нужно перепроверить эфемериды…
Я молча разглядывал остатки неудавшегося полимера. Теперь я точно знал, что нужно менять.
Температурный режим слишком нестабильный. Но как подвести к этому профессора?
— Борис Ильич, — осторожно начал я, — а что если…
В этот момент за окном что-то ярко вспыхнуло. Вороножский подскочил к окну:
— Падающая звезда! Это знак! — он повернулся ко мне с горящими глазами. — Нам нужно дождаться рассвета. Когда первые лучи коснутся реактора, тогда все случится.
Я понял, что сегодня ночью больше ничего не получится. Но первые шаги сделаны, и профессор уже близок к правильному пути. Осталось только немного подкорректировать направление его космических поисков.
Чтобы не уснуть, я выпил кофе. Уже четвертая кружка за ночь. Но как же без стимулятора?
Небо за окном начало сереть. В лаборатории прохладно, за ночь печь почти остыла.
Вороножский, несмотря на усталость, продолжал что-то высчитывать в толстой тетради, время от времени сверяясь с астрономическими таблицами.
— Вот оно! — вдруг воскликнул он, вскакивая. — Как я раньше не понял! Нужно начать точно на восходе, когда первые лучи коснутся реактора. А температуру будем менять плавно, следуя за движением Солнца!
Я с интересом наблюдал, как он готовит новую порцию катализатора. На этот раз его движения были точными и уверенными, без обычной суетливости. Даже бормотание стало тише и ритмичнее.
— Борис Ильич, — осторожно вмешался я, — может быть, стоит добавить немного хлорида натрия для стабилизации?
— Соль? — он на секунду задумался. — Да-да, конечно! Соль — символ мудрости алхимиков. И смотрите, — он показал на свои расчеты, — при восходе Солнца ионы хлора входят в особый резонанс с натрием!
Первые солнечные лучи действительно удивительно красиво
